Галина Вишневская
«Евгений Онегин» – это хулиганство»
|
Выдающейся русской певице Галине Вишневской в этом году исполняется 80 лет. Она по-прежнему в отличной форме, в самом разгаре первый открытый Международный конкурс оперных артистов Галины Вишневской, успешно развивается созданный ею Центр оперного пения. Правда, настроение накануне предстоящего юбилея оказалось несколько омрачено. Галина Павловна резко не приняла новую постановку «Евгения Онегина» в Большом театре.
– Галина Павловна, какие чувства в целом вы испытываете накануне своего юбилея?
– Я бодра, весела, полна сил, планов. И, кстати, совершенно не скрываю свой возраст. Наоборот, я им горжусь. Пусть другие так попробуют!
– Ваш юбилей должен был отмечаться в Большом театре, но вы отменили его из-за новой постановки «Евгения Онегина»…
– Я была на премьере «Евгения Онегина» в Большом театре, и меня охватило отчаяние от того, что я увидела на сцене. Стыд, что я вообще присутствовала там. Я сказала директору Большого театра Анатолию Иксанову, что отказываюсь от празднования своего юбилея в Большом, потому что увиденное на сцене этого театра для меня оскорбительно. Зачем и чему мне дальше учить певцов, если Большой театр выпускает на своей сцене такое?! Выходит, зря прожита жизнь? Ведь для всех поколений нашей публики это что-то значило – Пушкин, Чайковский, Ленский, Онегин!.. Сколько слез было пролито, сколько мечтаний, мыслей! Моя первая встреча с «Онегиным» произошла, когда мне было девять лет. У меня тогда появились пластинки для патефона с записями «Онегина». Там пели Кругликова, Норцов, Козловский, и с утра до вечера я слушала их. И, может быть, я стала тем, кем есть, потому, что услышала в девять лет этого «Онегина» Большого театра. И когда я теперь пришла в Большой театр и смотрела сцену ссоры Ленского и Онегина, от которой обычно дух захватывает, зал весь замирает, вдруг чувствую: боже мой, зачем, почему они это делают? Хор, как табун жеребцов и кобылиц, ржет над тем, как Онегин с Ленским ссорятся. В сцене дуэли в козлячьем тулупе сидит Ленский, Зарецкий храпит пьяный на диване. Ленский поет: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни», а тетки с грязными тряпками убирают пол после пьянки, то есть ларинского бала. Что это? Я содрогнулась. Я не могла заснуть две ночи.
– Времена меняются, появляется много постановок нетрадиционной режиссуры…
– Это не режиссура, это хулиганство! Воинствующая бездарность, которая имеет возможность выйти на сцену и плюнуть на наши национальные святыни, харкнуть просто. Не секрет, что гораздо проще поставить такой «современный» спектакль и очень трудно сделать классический – с интересными мизансценами, не выдумывая ничего поверх, не дописывая «ржание», так, что оркестра не слышно. Я думаю, то, что происходит, – это падение искусства, падение нации, если хотите. Когда Ленский запел: «Куда, куда вы удалились», я не могла сдержаться, у меня потекли слезы от унижения, что я вижу артиста в такой ситуации. Он поет божественную, гениальную арию, а вокруг ходят люди и какую-то блевотину вытирают около него...
– Ваша бескомпромиссность хорошо известна. Но, например, во времена советской власти жить без компромиссов было достаточно сложно. У вас не возникало тогда желания как-то приспособиться, где-то прогнуться, где-то промолчать, стать «как все»?
– Нет, никогда. Понимаете, я очень рано узнала, что такое ложь, патологическая ложь того времени. Я узнала это через моего отца. Он участвовал в подавлении в 1924 году кронштадского мятежа, стрелял в матросов. Ему было 20 лет. Коммунистом стал чуть ли не с 18. Был алкоголиком, естественно. Все это запечатлелось у меня очень ярко. Эти лозунги, которые он выкрикивал, когда приходил пьяный: «Мы, ленинцы, мы вам покажем, тунеядцы!» Он валялся пьяный на полу, потом читал мне, ребенку, лекции про коммунистическую мораль. Во мне все это вызывало огромное отвращение и протест. Так и осталось на всю жизнь.
– Вообще, ваше детство и юность не назовешь легкими. Родители разошлись, и каждый стал жить своей жизнью. Вы остались с бабушкой. Потом блокада, потом тяжелый туберкулез, смерть первого ребенка… Что помогало вам пережить эти, мягко скажем, трудности?
– Пение, искусство – больше ничего. Когда я заболела туберкулезом и врачи запретили мне петь, я уходила в лес и пела там. Я сбежала с операционного стола, когда мне уже готовились делать операцию, после которой о пении можно было забыть. А для меня это было невозможно. Я другой жизни не хотела. И, конечно, очень унижало то, что меня бросили родители. Это меня оскорбляло. Может быть, я стала тем, что есть, еще и потому, что мне хотелось им доказать – я есть! У меня ведь с детства был поставленный голос, сколько себя помню, меня дразнили Галькой-артисткой. И я часто представляла, как вырасту, стану знаменитой артисткой, певицей, и тогда они поймут, как несправедливо со мной поступили, им станет стыдно, что бросили меня на бабушку, которая стирала на чужих людей, чтобы меня прокормить. Я хотела быть во что бы то ни стало!
– У вас есть своя формула успеха?
– Полная отдача на сцене. Для меня успех – это сцена. Я другого успеха не знаю и не понимаю.
– А можно представить, что вы бы не стали певицей?
– Нет, невозможно. Я пою всю жизнь и ничего, кроме сцены, не люблю. Если бы у меня не было голоса, я бы никем не стала. Вышла бы замуж, варила суп, и все.
– Тем не менее ваша творческая жизнь прошла в одном из лучших театров мира, в Большом. А как сейчас вы оцениваете его состояние? Что бы вы сделали, будь вы директором Большого?
– Большой театр переживает сейчас очень тяжелое время. Артисты побежали в разные стороны. Костяк рассыпался. Понятно, на эти зарплаты здесь жить невозможно. Гранты? За границей все равно больше платят. Я считаю, надо сделать вот что – закрыть театр на год, распустить труппу и набрать новую на очень ограниченный репертуар.
– Вот уже четыре с половиной года существует ваш Центр оперного пения. На ваш взгляд, есть достойная смена среди молодых?
– Ими надо заниматься. Я считаю, наш Центр – самый верный путь для развития молодого певца. Потому что, закончив консерваторию, они не умеют ничего. Ничего! Хорошо, если не испортили голос. Прекрасно, если он может спеть хотя бы 2–3 арии. О том, чтобы он мог петь сразу репертуар, не может быть и речи. А в большинстве случаев это испорченные голоса. У меня уходит первый год на то, чтобы освободить голосовой аппарат. Целый год! Это еще хорошо, если на второй год они могут петь партию. Ни в одном театре мира этим не будет заниматься никто. Там свои планы, заботы, им надо работать, а не заниматься молодежью. Я считаю, что такие школы, как моя, должны быть в любой стране. Но их нет нигде. Есть стажерские группы, а это совсем другое. Вы зал наш видели? Там есть оркестровая яма, мы даем полноценные оперные спектакли. Вот поставили «Риголетто». У нас было 14 спектаклей в прошлом году. И пел один состав. В каком театре мира дали бы столько петь молодым, которые еще за год до того не могли пол-арии спеть? А у нас они распелись. Сейчас поставили «Иоланту», и тоже с одним составом. В другом театре они бы несколько лет сидели в кулисье, ждали, когда кто-нибудь шею себе свернет. И то не факт, что их бы допустили петь на сцене.
– Вы строгий педагог?
– Я поблажек не даю. Но я справедливый человек, и мои ребята это знают.
– А есть что-то, что вы не прощаете?
– Хамство не выношу совершенно, недисциплинированность. Молодых надо воспитывать. К сожалению, этим же никто не занимается. Я считаю, что мы, люди искусства, должны помогать детям стать людьми. А не «фабрикой звезд».
– Как вы, кстати, относитесь к современной эстраде, к той же «Фабрике звезд», например?
– Катастрофа! Это имеет право на существование, если происходит не на сцене и не именуется искусством. Когда я вижу этих мальчишек и девчонок, одних – бессмысленных и убогих на сцене, других – орущих вместе с ними в зале... Ну, хоть бы чуть-чуть какой-то талант протиснулся. Ужасно, что эти, которые в зале, ощущают себя единым целым с теми, кто орет на сцене. Он или она знают, что тоже могут взять микрофон и будут так же орать. Конечно, проще подражать этому, чем слушать гениального певца и знать, что так ты никогда не сможешь. Потому что, кроме таланта, для этого еще надо так работать! А вот если бы вдруг все остановилось, вышла бы молодая девушка Клавдия Шульженко и, распахнув руки, спела: «Руки, вы две большие птицы!», зал бы замер в восхищении перед великим искусством эстрадного пения.
– Как вы думаете, раньше подобные шоу могли бы появиться?
– Нет, раньше был отбор. Были ограничения – что можно, что нельзя. А сейчас – свобода! А что такое свобода? Это, прежде всего, ответственность перед этой свободой. А сейчас, куда ни глянешь, – хаос и вульгарность. Выходит какой-нибудь пожилой человек и острит так, что слушать омерзительно. Думаешь, зачем ты это делаешь? Тебе уже пора на покой. Если у тебя есть, что сказать, ну сделай это достойно, передай свой опыт. Подними этих желторотых птенцов над землей. А надеть розовый галстучек и пытаться быть вроде бы современным мальчиком?.. Зачем?
– Скажите, в нашем российском современном обществе сейчас больше того, что вы принимаете, или того, что вас отталкивает?
– Этот наш свободный мир – бесценный дар, конечно. Но вот как распоряжаются этой свободой? Очень много вопросов и нет ответов. Люди как сорвались с цепи. Это можно понять – было закрытое общество, железный занавес, все были как прикованные. Эти коммунальные квартиры, уравниловка, гонение и уничтожение народа… Вообразить нельзя всю эту скотскую жизнь. И не думать об этом тоже нельзя, когда делаешь выводы о состоянии общества. Вот дети на улицах – это что, явление сегодняшнее? Нет. Это идет от родителей, которые выросли при советской власти. Это они моральные уроды, которые гонят детей на улицу. Они вспоминают сейчас, как задешево ездили в дома отдыха, а что у них братья, сестры, родители в лагере сгнили, об этом думать не хотят. Я до сих пор жду, когда запретят коммунистическую партию. За физическое уничтожение собственного народа в мирное время. Пока этого не сделают, России не будет покоя. Нераскаянный грех висит над ней. Нужно освободиться, сказать – прости.
– Но что-то положительное все же есть?
– Положительное то, что мы с вами можем об этом говорить в открытую.
– А если бы была такая возможность, в какой момент жизни вам бы хотелось вернуться?
– Ни в какой. Я человек настоящего момента. Но если бы надо было повторить жизнь, повторила бы ее целиком, какой она была, со всеми ее историями.
– Я бодра, весела, полна сил, планов. И, кстати, совершенно не скрываю свой возраст. Наоборот, я им горжусь. Пусть другие так попробуют!
– Ваш юбилей должен был отмечаться в Большом театре, но вы отменили его из-за новой постановки «Евгения Онегина»…
– Я была на премьере «Евгения Онегина» в Большом театре, и меня охватило отчаяние от того, что я увидела на сцене. Стыд, что я вообще присутствовала там. Я сказала директору Большого театра Анатолию Иксанову, что отказываюсь от празднования своего юбилея в Большом, потому что увиденное на сцене этого театра для меня оскорбительно. Зачем и чему мне дальше учить певцов, если Большой театр выпускает на своей сцене такое?! Выходит, зря прожита жизнь? Ведь для всех поколений нашей публики это что-то значило – Пушкин, Чайковский, Ленский, Онегин!.. Сколько слез было пролито, сколько мечтаний, мыслей! Моя первая встреча с «Онегиным» произошла, когда мне было девять лет. У меня тогда появились пластинки для патефона с записями «Онегина». Там пели Кругликова, Норцов, Козловский, и с утра до вечера я слушала их. И, может быть, я стала тем, кем есть, потому, что услышала в девять лет этого «Онегина» Большого театра. И когда я теперь пришла в Большой театр и смотрела сцену ссоры Ленского и Онегина, от которой обычно дух захватывает, зал весь замирает, вдруг чувствую: боже мой, зачем, почему они это делают? Хор, как табун жеребцов и кобылиц, ржет над тем, как Онегин с Ленским ссорятся. В сцене дуэли в козлячьем тулупе сидит Ленский, Зарецкий храпит пьяный на диване. Ленский поет: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни», а тетки с грязными тряпками убирают пол после пьянки, то есть ларинского бала. Что это? Я содрогнулась. Я не могла заснуть две ночи.
– Времена меняются, появляется много постановок нетрадиционной режиссуры…
– Это не режиссура, это хулиганство! Воинствующая бездарность, которая имеет возможность выйти на сцену и плюнуть на наши национальные святыни, харкнуть просто. Не секрет, что гораздо проще поставить такой «современный» спектакль и очень трудно сделать классический – с интересными мизансценами, не выдумывая ничего поверх, не дописывая «ржание», так, что оркестра не слышно. Я думаю, то, что происходит, – это падение искусства, падение нации, если хотите. Когда Ленский запел: «Куда, куда вы удалились», я не могла сдержаться, у меня потекли слезы от унижения, что я вижу артиста в такой ситуации. Он поет божественную, гениальную арию, а вокруг ходят люди и какую-то блевотину вытирают около него...
– Ваша бескомпромиссность хорошо известна. Но, например, во времена советской власти жить без компромиссов было достаточно сложно. У вас не возникало тогда желания как-то приспособиться, где-то прогнуться, где-то промолчать, стать «как все»?
– Нет, никогда. Понимаете, я очень рано узнала, что такое ложь, патологическая ложь того времени. Я узнала это через моего отца. Он участвовал в подавлении в 1924 году кронштадского мятежа, стрелял в матросов. Ему было 20 лет. Коммунистом стал чуть ли не с 18. Был алкоголиком, естественно. Все это запечатлелось у меня очень ярко. Эти лозунги, которые он выкрикивал, когда приходил пьяный: «Мы, ленинцы, мы вам покажем, тунеядцы!» Он валялся пьяный на полу, потом читал мне, ребенку, лекции про коммунистическую мораль. Во мне все это вызывало огромное отвращение и протест. Так и осталось на всю жизнь.
– Вообще, ваше детство и юность не назовешь легкими. Родители разошлись, и каждый стал жить своей жизнью. Вы остались с бабушкой. Потом блокада, потом тяжелый туберкулез, смерть первого ребенка… Что помогало вам пережить эти, мягко скажем, трудности?
– Пение, искусство – больше ничего. Когда я заболела туберкулезом и врачи запретили мне петь, я уходила в лес и пела там. Я сбежала с операционного стола, когда мне уже готовились делать операцию, после которой о пении можно было забыть. А для меня это было невозможно. Я другой жизни не хотела. И, конечно, очень унижало то, что меня бросили родители. Это меня оскорбляло. Может быть, я стала тем, что есть, еще и потому, что мне хотелось им доказать – я есть! У меня ведь с детства был поставленный голос, сколько себя помню, меня дразнили Галькой-артисткой. И я часто представляла, как вырасту, стану знаменитой артисткой, певицей, и тогда они поймут, как несправедливо со мной поступили, им станет стыдно, что бросили меня на бабушку, которая стирала на чужих людей, чтобы меня прокормить. Я хотела быть во что бы то ни стало!
– У вас есть своя формула успеха?
– Полная отдача на сцене. Для меня успех – это сцена. Я другого успеха не знаю и не понимаю.
– А можно представить, что вы бы не стали певицей?
– Нет, невозможно. Я пою всю жизнь и ничего, кроме сцены, не люблю. Если бы у меня не было голоса, я бы никем не стала. Вышла бы замуж, варила суп, и все.
– Тем не менее ваша творческая жизнь прошла в одном из лучших театров мира, в Большом. А как сейчас вы оцениваете его состояние? Что бы вы сделали, будь вы директором Большого?
– Большой театр переживает сейчас очень тяжелое время. Артисты побежали в разные стороны. Костяк рассыпался. Понятно, на эти зарплаты здесь жить невозможно. Гранты? За границей все равно больше платят. Я считаю, надо сделать вот что – закрыть театр на год, распустить труппу и набрать новую на очень ограниченный репертуар.
– Вот уже четыре с половиной года существует ваш Центр оперного пения. На ваш взгляд, есть достойная смена среди молодых?
– Ими надо заниматься. Я считаю, наш Центр – самый верный путь для развития молодого певца. Потому что, закончив консерваторию, они не умеют ничего. Ничего! Хорошо, если не испортили голос. Прекрасно, если он может спеть хотя бы 2–3 арии. О том, чтобы он мог петь сразу репертуар, не может быть и речи. А в большинстве случаев это испорченные голоса. У меня уходит первый год на то, чтобы освободить голосовой аппарат. Целый год! Это еще хорошо, если на второй год они могут петь партию. Ни в одном театре мира этим не будет заниматься никто. Там свои планы, заботы, им надо работать, а не заниматься молодежью. Я считаю, что такие школы, как моя, должны быть в любой стране. Но их нет нигде. Есть стажерские группы, а это совсем другое. Вы зал наш видели? Там есть оркестровая яма, мы даем полноценные оперные спектакли. Вот поставили «Риголетто». У нас было 14 спектаклей в прошлом году. И пел один состав. В каком театре мира дали бы столько петь молодым, которые еще за год до того не могли пол-арии спеть? А у нас они распелись. Сейчас поставили «Иоланту», и тоже с одним составом. В другом театре они бы несколько лет сидели в кулисье, ждали, когда кто-нибудь шею себе свернет. И то не факт, что их бы допустили петь на сцене.
– Вы строгий педагог?
– Я поблажек не даю. Но я справедливый человек, и мои ребята это знают.
– А есть что-то, что вы не прощаете?
– Хамство не выношу совершенно, недисциплинированность. Молодых надо воспитывать. К сожалению, этим же никто не занимается. Я считаю, что мы, люди искусства, должны помогать детям стать людьми. А не «фабрикой звезд».
– Как вы, кстати, относитесь к современной эстраде, к той же «Фабрике звезд», например?
– Катастрофа! Это имеет право на существование, если происходит не на сцене и не именуется искусством. Когда я вижу этих мальчишек и девчонок, одних – бессмысленных и убогих на сцене, других – орущих вместе с ними в зале... Ну, хоть бы чуть-чуть какой-то талант протиснулся. Ужасно, что эти, которые в зале, ощущают себя единым целым с теми, кто орет на сцене. Он или она знают, что тоже могут взять микрофон и будут так же орать. Конечно, проще подражать этому, чем слушать гениального певца и знать, что так ты никогда не сможешь. Потому что, кроме таланта, для этого еще надо так работать! А вот если бы вдруг все остановилось, вышла бы молодая девушка Клавдия Шульженко и, распахнув руки, спела: «Руки, вы две большие птицы!», зал бы замер в восхищении перед великим искусством эстрадного пения.
– Как вы думаете, раньше подобные шоу могли бы появиться?
– Нет, раньше был отбор. Были ограничения – что можно, что нельзя. А сейчас – свобода! А что такое свобода? Это, прежде всего, ответственность перед этой свободой. А сейчас, куда ни глянешь, – хаос и вульгарность. Выходит какой-нибудь пожилой человек и острит так, что слушать омерзительно. Думаешь, зачем ты это делаешь? Тебе уже пора на покой. Если у тебя есть, что сказать, ну сделай это достойно, передай свой опыт. Подними этих желторотых птенцов над землей. А надеть розовый галстучек и пытаться быть вроде бы современным мальчиком?.. Зачем?
– Скажите, в нашем российском современном обществе сейчас больше того, что вы принимаете, или того, что вас отталкивает?
– Этот наш свободный мир – бесценный дар, конечно. Но вот как распоряжаются этой свободой? Очень много вопросов и нет ответов. Люди как сорвались с цепи. Это можно понять – было закрытое общество, железный занавес, все были как прикованные. Эти коммунальные квартиры, уравниловка, гонение и уничтожение народа… Вообразить нельзя всю эту скотскую жизнь. И не думать об этом тоже нельзя, когда делаешь выводы о состоянии общества. Вот дети на улицах – это что, явление сегодняшнее? Нет. Это идет от родителей, которые выросли при советской власти. Это они моральные уроды, которые гонят детей на улицу. Они вспоминают сейчас, как задешево ездили в дома отдыха, а что у них братья, сестры, родители в лагере сгнили, об этом думать не хотят. Я до сих пор жду, когда запретят коммунистическую партию. За физическое уничтожение собственного народа в мирное время. Пока этого не сделают, России не будет покоя. Нераскаянный грех висит над ней. Нужно освободиться, сказать – прости.
– Но что-то положительное все же есть?
– Положительное то, что мы с вами можем об этом говорить в открытую.
– А если бы была такая возможность, в какой момент жизни вам бы хотелось вернуться?
– Ни в какой. Я человек настоящего момента. Но если бы надо было повторить жизнь, повторила бы ее целиком, какой она была, со всеми ее историями.
