Николай Коляда

– Вы думаете, что вы один такой уникальный?

– Не знаю. Понимаете, вот сидят люди в бюджетных театрах – получают зарплату, театр в аренду сдают приезжим гастролерам – получают прибавку к зарплате. Люди занимаются чепухой несусветной, играют какие-то дикие, бездарные, чудовищные спектакли, а потом ходят по улице и бьют себя в грудь, что они артисты и в театре работают. Но они, вообще-то, совершенно не понимают, что они даже не приблизились к такому понятию, которое называется театр. Так вот жизнь проживут и будут говорить: «Мы артисты, мы работали». Все народные, все чего-то там пластаются у себя в театре. И премии, и награды получают, а говорят все время почему-то вот про этот загаженный подвальчик на Ленина, 69.

– Зависть?

– Непонимание. Они же артисты, а у нас – не пойми что такое. Люди к нам идут, а им кажется, что это вообще не театр никакой. Что это гадость. Они не понимают, что мы альтернативный театр, что хорошо, что в городе есть ТЮЗ, Музкомедия, Драма и есть еще наш маленький театр, который показывает, что в огромном мировом театральном процессе есть и такой, и другой путь. А чиновники, от которых все зависит, равнодушны до безобразия, им глубоко наплевать на то, что происходит.

– Ну и зачем это все Николаю Коляде, который мог бы прекрасно жить? Вы же можете здесь в Москве что-то делать...

– Не хочу… Москва замечательная, но я в ней не могу находиться. Как будто меня, карася, из пресного озера взяли и положили в горькое. А я не могу там плавать. Я всю жизнь в пресном прожил. Может, в нем и живут другие организмы, но они не караси, они другие. У них может быть жизнь прекрасная, но они живут в своем горьком озере, а я хочу жить в своем, пресном. Почему я должен, в конце концов, отсюда уезжать?

[%6816%]– Это судьба театра далеко от столицы. И эта судьба выжжена в Книге судеб. Не вы первый.

– Ну и пусть. Мне наш художник как-то сказал: замечательно все, это тебе биографию делают. Хотя, честно сказать, я такую биографию не хочу. Я хочу пойти на репетицию и придуриваться три часа, а вечером, чтобы пришли зрители и вместе со мной радовались. Меня все спрашивают – зачем тебе все это? Сам не знаю, но мне так интересно. Мне нужны человеческие отношения, общение с людьми, со зрителями, с актерами, со всеми кто в театре работает. Я в своем подвальчике невероятно свободен, я сам могу пол помыть, в конце концов, потому что это мое все.

– Выживете ли?

– Я всегда повторяю слова Набокова, он сказал, что благословенна эта земля, Россия, где господствует величайший из всех законов природы – выживание слабейшего. Во всем мире выживает сильнейший и только у нас наоборот. И это правда. Здесь не асфальт, здесь другой чернозем. Агафья Лыкова, которая живет в тайге, живет счастливее и прекрасней, чем какой-нибудь олигарх. Тут самый слабый все равно выживет, и самый забитый, и самый униженный. Живет и ползет потихоньку, как муравей, и свое маленькое счастье какое-то делает все равно. И от этого страна проклятая и прекрасная одновременно. Она живет и существует. Я маленький человек, я ничего не могу поменять. Я могу только в своем огороде копать и цветы сажать. Все. А по всей России – не могу. И у многих так. Почему молчат – не знаю. К нам приезжал режиссер кукольного театра из Хакасии, который кучу «Золотых масок» получил. Зашел ко мне в фойе, в такой же тюбетейке, как у меня, увидел наличники и давай смеяться. Родное. Я ему театр показываю, а он ходит и смеется, ощущение, будто он тут жил. Я ему рассказываю про свои беды, а он смотрит и говорит: «Слушай, у меня то же самое. У меня начальство просит – поставь что-нибудь про хоккей». – «А почему про хоккей?» – «А они хоккей очень любят».

– И что? Каждый сам за себя?

– Нет, надо что-то менять все-таки. Глупо, конечно, что театр может воспитать, переделать человека… Но сформировать вкус, дать понять, что черное, а что белое… А потом кто-то из них станет чиновником и поможет…