Генри Резник
«В театре я всегда жду чуда»
|
Известного адвоката Генри Резника в театре можно встретить гораздо чаще, чем на светском приеме. Он в курсе всех театральных новинок, легко ориентируется в именах и фамилиях модных актеров и режиссеров. Зритель он консервативный – на спектакль приходит задолго до начала, неспешно прогуливается по фойе, выделяясь своим праздничным обликом – костюм, белая рубашка, галстук.
– Я театр обожаю. Драматических актеров боготворю. Но мне кажется, роль театра в жизни общества изменилась. В свое время, при родимой советской власти, когда кругом была официозная ложь, театр, как и литературные журналы, был в известной степени источником информации. Мы ходили и искали подтексты и аллюзии… Нас привлекала социальная актуальность. Общество нуждалось в правде о реальной жизни, потому что все было в официозной лжи. И театр восполнял этот дефицит информации. Определенные пьесы оценивались не всегда с точки зрения высокохудожественной позиции. Они, может быть, и не всегда отвечали высокохудожественным требованиям, но в них были острота, подтекст. Тогда более сильный акцент был на содержании. Сегодня, как мне думается, акцент все-таки перемещается на актеров.
– То есть выходит, раньше театр был свободнее? Надо было искать, и можно было найти?
– Нет, совершенно не верно. Понимаете, это был «кукиш в кармане». В пьесах – мы искали там замещения того, чего не было в новостях или газетах. Информации не было.
– А в пьесах была?
– Да. В пьесах она угадывалось. Аллюзия была, оценки… Я помню, например, была поставлена «Современная идиллия». Как будто Салтыков-Щедрин рассказал о нашей тогдашней жизни. Хотя там и актеры играли гениально! А сейчас я даже немножко боюсь ходить на спектакли. Сейчас мне кажется, больший акцент ставится на актерской игре. Конечно, настоящие актеры – это чудо природы, но и пьеса не туфтой должна быть. Раньше был режиссерский театр. Таганка – любимовский театр, специфический… Я, конечно, обожал режиссуру Эфроса. Эфрос удивительно прочитывал пьесы. Я помню и его «Три сестры», и «Вишневый сад» – удивительные постановки были. У него всегда привлекало содержание. Само по себе. Если что-то улавливал зритель, это было художественное слово правды о той жизни, которой он живет и которая фактически окружена ложью. А сейчас, когда кругом свобода-свобода-свобода, и в литературе стало сложно, и в театре. Если нет актерской игры и нет этого откровения, то ничем другим зрителя сейчас заманить нельзя.
– То есть, по-вашему, удивлять, кроме актерской игры, уже нечем?
– Знаете, я, честно говоря, просто опасаюсь идти смотреть многие классические вещи. Это очень субъективно. Ну, вот, например, я помню «Гамлета», который был поставлен Питером Штайном… Понимаете, меня не привлекают чистые формы режиссерские, интеллектуальные поиски, когда все время что-то нужно додумывать. Это не трогает души. Я еще раз хочу подчеркнуть, что в определенном контексте театр – это актер. Именно он делает спектакль. Есть актеры с колоссальным талантом, которые просто устраивают праздник, и не важно – какая пьеса. А если их нет… Раньше была социалка всякая, и это смотрелось. Театр и литература тогда выполняли в общем-то не свойственные им в свободном обществе функции.
– Тот театр вам был ближе?
– Время было другое. Тогда это звучало. Тогда можно было прийти в театре на Таганке и посмотреть «Десять дней, которые потрясли мир».
– Но сейчас это вроде как не нужно. Сейчас все в газетах. А что не в газетах, того и в театре не будет.
– Да. Сейчас мы в общем-то узнаем правду. Ну, подморозили чуть-чуть… Но все же узнаешь и не ищешь.
– Во всяком случае, мы теперь знаем больше.
– Конечно. И поэтому идешь и смотришь на актерское чудо. Видишь игру, видишь настоящее искусство. Прекрасно, если и пьеса хороша. Но меня в последнее время не пронзало. Может, какой-то пласт культуры уже себя исчерпывает… Мне повезло, я видел «Вишневый сад» с Фирсом – Лебедевым. Буквально последние спектакли. Там собрались лучшие актеры БДТ: Гаев – Басилашвили, Раневская – Крючкова, Шарлотта – Фрейндлих, Епиходов – Ивченко. Видите, всех помню! Великолепнейшая была постановка Адольфа Шапиро. Настолько ярко было – все сцены, которые разыгрываются, мечтания, замыслы, планы!.. А на заднем плане вдруг высвечивается при появлении Епиходова – «двадцать два несчастья»! И понимаешь – все! Обречены. Вот он – язык театральный! Обречены. Все пустое. Все. Этот пласт будет сметен. А вот еще пример – Чехов, «Три сестры», последняя постановка Олега Ефремова. Может быть, я в каком-то настроении туда пришел… Я сидел в ложе, а она как-то «вдается» в сцену, и я почувствовал себя участником действия. Тогда уже от Ефремова никто ничего не ждал. Я насоветовал идти всем знакомым, они потом звонили мне и говорили: ну, слушай, ничего ж нет там особенного, все заурядно. А вот меня проняло. Я почувствовал нерв этого спектакля. А сейчас за какими-то редкими исключениями акцент смещается в сторону шоу. Нет актеров. Классных актеров, хороших актеров. Нет их, нет нерва – нет и спектакля.
– То есть выходит, раньше театр был свободнее? Надо было искать, и можно было найти?
– Нет, совершенно не верно. Понимаете, это был «кукиш в кармане». В пьесах – мы искали там замещения того, чего не было в новостях или газетах. Информации не было.
– А в пьесах была?
– Да. В пьесах она угадывалось. Аллюзия была, оценки… Я помню, например, была поставлена «Современная идиллия». Как будто Салтыков-Щедрин рассказал о нашей тогдашней жизни. Хотя там и актеры играли гениально! А сейчас я даже немножко боюсь ходить на спектакли. Сейчас мне кажется, больший акцент ставится на актерской игре. Конечно, настоящие актеры – это чудо природы, но и пьеса не туфтой должна быть. Раньше был режиссерский театр. Таганка – любимовский театр, специфический… Я, конечно, обожал режиссуру Эфроса. Эфрос удивительно прочитывал пьесы. Я помню и его «Три сестры», и «Вишневый сад» – удивительные постановки были. У него всегда привлекало содержание. Само по себе. Если что-то улавливал зритель, это было художественное слово правды о той жизни, которой он живет и которая фактически окружена ложью. А сейчас, когда кругом свобода-свобода-свобода, и в литературе стало сложно, и в театре. Если нет актерской игры и нет этого откровения, то ничем другим зрителя сейчас заманить нельзя.
– То есть, по-вашему, удивлять, кроме актерской игры, уже нечем?
– Знаете, я, честно говоря, просто опасаюсь идти смотреть многие классические вещи. Это очень субъективно. Ну, вот, например, я помню «Гамлета», который был поставлен Питером Штайном… Понимаете, меня не привлекают чистые формы режиссерские, интеллектуальные поиски, когда все время что-то нужно додумывать. Это не трогает души. Я еще раз хочу подчеркнуть, что в определенном контексте театр – это актер. Именно он делает спектакль. Есть актеры с колоссальным талантом, которые просто устраивают праздник, и не важно – какая пьеса. А если их нет… Раньше была социалка всякая, и это смотрелось. Театр и литература тогда выполняли в общем-то не свойственные им в свободном обществе функции.
– Тот театр вам был ближе?
– Время было другое. Тогда это звучало. Тогда можно было прийти в театре на Таганке и посмотреть «Десять дней, которые потрясли мир».
– Но сейчас это вроде как не нужно. Сейчас все в газетах. А что не в газетах, того и в театре не будет.
– Да. Сейчас мы в общем-то узнаем правду. Ну, подморозили чуть-чуть… Но все же узнаешь и не ищешь.
– Во всяком случае, мы теперь знаем больше.
– Конечно. И поэтому идешь и смотришь на актерское чудо. Видишь игру, видишь настоящее искусство. Прекрасно, если и пьеса хороша. Но меня в последнее время не пронзало. Может, какой-то пласт культуры уже себя исчерпывает… Мне повезло, я видел «Вишневый сад» с Фирсом – Лебедевым. Буквально последние спектакли. Там собрались лучшие актеры БДТ: Гаев – Басилашвили, Раневская – Крючкова, Шарлотта – Фрейндлих, Епиходов – Ивченко. Видите, всех помню! Великолепнейшая была постановка Адольфа Шапиро. Настолько ярко было – все сцены, которые разыгрываются, мечтания, замыслы, планы!.. А на заднем плане вдруг высвечивается при появлении Епиходова – «двадцать два несчастья»! И понимаешь – все! Обречены. Вот он – язык театральный! Обречены. Все пустое. Все. Этот пласт будет сметен. А вот еще пример – Чехов, «Три сестры», последняя постановка Олега Ефремова. Может быть, я в каком-то настроении туда пришел… Я сидел в ложе, а она как-то «вдается» в сцену, и я почувствовал себя участником действия. Тогда уже от Ефремова никто ничего не ждал. Я насоветовал идти всем знакомым, они потом звонили мне и говорили: ну, слушай, ничего ж нет там особенного, все заурядно. А вот меня проняло. Я почувствовал нерв этого спектакля. А сейчас за какими-то редкими исключениями акцент смещается в сторону шоу. Нет актеров. Классных актеров, хороших актеров. Нет их, нет нерва – нет и спектакля.
