Марк Розовский

Надо мной смеются… Зоопарк. Кстати, обратите внимание, что пьеса сначала называлась «Носорог». Буква «И» появилась потом, и я полагаю, что множественное число не случайно. Вообще Ионеско говорил, что «Носорог» не только антифашистская пьеса. Это еще и «пьеса, направленная против всех видов коллективной истерии, и против тех эпидемий, что рядятся в одежки различных идей и разумности. Сторонники всех доктрин упрекали меня за то, что я изменил интеллектуалам, сделав своего главного героя этаким простаком, а я хотел только показать всю бессмыслицу этих ужасных идеологических систем, то, к чему они приводят, как они заражают людей, облапошивают их, а потом загоняют в рабство».

– Это такой привычный ужас обыденности…

– Да, такая кафкианская тема. Освобождение от человечности, которое поначалу даже кажется прекрасным. И тут интересна не столько эта сказочная история превращения, сколько ассоциативное зрительское мышление. Оно должно распознать загадку метафоры. А автор хитер и не дает прямого ее прочтения. Зрителю самому придется потрудиться, чтобы ее разгадать. Ионеско говорил: «Моя пьеса даже не сатира». Потому что в контексте 60-х эта пьеса, ставшая, кстати, сенсацией, воспринималась абсолютно как политическая. В Союзе ее запретили, естественно. Она же была направлена против тоталитаризма, против мещанства. Был у нас удобный такой термин «мещанство». Но действительно, «мещанство» – основа фашизма. Обыватель пришел к «оскотиниванию», к «омассовлению» сознания с помощью некой подсунутой ему политической идеологемы, с большим удовольствием. И в 33-м году в Германии это было продемонстрировано в полной мере. В этой пьесе как раз и есть некое описание процесса роста фанатизма, зарождения тоталитаризма, который и сегодня усиливает свое влияние по всему миру, распространяется все шире и шире, завоевывает пространства и, самое главное, завоевывает души людей. Ведь какую бы идеологему мы ни взяли… Скажем, восточный фанатизм выдвигает с помощью радикального ислама свою идеологему, обыкновенный национализм – свою, коммунистическое сознание – свою. И так далее. Мир полон этих идеологем, с помощью которых человека облапошивают. Именно так. Человек перестает быть человеком. И пьеса как раз обозначает этапы. Это пьеса – предупреждение. Зачем я сегодня за нее взялся? А потому, что сегодня пьеса, мне кажется, носит не только сугубо политический характер. Она может быть понята гораздо шире. Об этом и мечтал, кстати сказать, Ионеско. В 60-е годы во многих постановках носороги появлялись со свастикой на рукаве… Это была правда. А правда иногда линейна. Иногда, как говорил Маяковский, нужно сказать до конца, кто сволочь. В тот момент такие подходы торжествовали.

– Но фашизм – это не только свастика?

– Свастика – в душе. Свастика как идея. Человеконенавистничества, ксенофобии, возвышения…

– А что такое фашизм вообще, на ваш взгляд?

– Один из признаков фашизма – как раз «омассовление» сознания с помощью ложной идеи, подкинутой в массы. Это вождизм, это, прежде всего, неуважение человека к другому человеку, возникающее благодаря тому, что человеку внушается, что другой, который представляет другой клан, другой народ, он хуже нашего народа, хуже нас. Вот это арийское высокомерие, оно сегодня процветает и у нас в стране… Вот, «Освободим Москву от мусора» – абсолютное носорожье… Все это есть у Ионеско. Считают, что он основоположник «театра абсурда». Это не совсем точно по отношению к «Носорогам». Потому что есть другие его пьесы: «Лысая певица», «Стулья»… А «Носороги», я считаю, это пьеса не совсем в жанре «театра абсурда». Сам Ионеско очень настороженно отнесся к тому, что его назвали основоположником «театра абсурда». Тогда он сказал, что это не совсем точный термин. «Театр насмешки», – предлагал сам Ионеско. Это трагикомедия и пьеса, в которой сочетаются буффонные, гротескные образы. Во всяком случае, я пытался в своей постановке продемонстрировать желание подойти к ней методом психологического театра. Именно не политического, а психологического.

– А что такое политический театр? Чехов – это политический театр?

– Смотря как воспринимать. Я ставил «Дядю Ваню», и, конечно, на психологическом уровне эта пьеса абсолютно политическая. Но не в брехтовском плане и не в плане политического театра Маяковского. О чем «Дядя Ваня»? О том, как люди должны быть родными друг другу, а они стали враждовать. И у них дело дошло до выстрела. А буквально через 20 лет после пьесы «Дядя Ваня» началась в России гражданская война. Чехов поставил политический диагноз больному обществу. И в момент премьеры пьеса, конечно, не воспринималась как политическая, но именно это и урок всем нам. Надо к своим писателям, к своим пророкам внимательнее прислушиваться. В их пророчествах очень много полезного. А «Носороги» имеют предтечами и таких авторов, как Достоевский и Гоголь. Это пьеса очень наша. Она очень соприкасается именно с русской культурой, с русским миросознанием. Защита униженных и оскорбленных, защита человеческого в человеке. Это все наши темы.

[%5062%]– Розанов, по-моему, писал: два ангела сидят на моих плечах, ангел смеха и ангел слез. Их вечные пререкания – моя жизнь. Так и живем…

– Да. Но хорошо бы, чтобы эти ангелы были на наших плечах. А вот когда дьявол садится… А дьявол всегда привлекателен, искушает, нашептывает в ухо, зовет… Другое дело, что мы не можем распознать – где кто. И сами превращаемся в этих бесов. А потом бесы превращаются в мракобесов. Фашизм – это не просто бесовство, это уже мракобесие. И истоки сегодняшнего нашего нацизма, национализма, именно в таком мракобесие.

– Но откуда-то эти бритоголовые мальчики на улицах произрастают?

– Из организации. Вот это и есть оносороживание, оскотинивание. Носорог может быть в жизни, когда он в зоопарке, очень милым животным. Но в образной системе Ионеско… Ионеско говорит – сначала подумай, что это за идея, зачем она тебе, куда она тебя приведет. И тот юноша двадцатилетний, который пришел с ножом в синагогу… Все говорят – он одиночка. И даже потирают ручки, что он не к организации принадлежит. Но как же не к организации? Он читал нацистскую литературу, да? При обыске было обнаружено. А кто нацистскую литературу издает? Организация. Коллектив единомышленников. Беда в том, что дебилизированным, опустошенным, осериаленным, опетросяненным народом легко управлять. Хотя я не имею ничего против самого Жени Петросяна, я с ним знаком, он хороший, нормальный артист. Но когда идет петросянизация страны вместо того, чтобы давать рядом с этим что-то другое, высокое; когда нет служения высшему – это уже беда. Это уже действительно политика оносороживания, омассовления: желание вместо культуры подсунуть массовую культуру. Псевдоителлектуальная попса сегодня, конечно, завладевает очень многими умами. Но есть и социальные причины для этого. Потому что люди действительно устают. Устают от безденежья, от нищеты, от постоянного зарабатывания денег, от каких-то житейских неудобств, отсутствия нормального жилья, отсутствия канализации по всей стране. Ведь страна уже давно заслужила более высокий уровень жизни. Но все равно, без духовного подъема, без национального проекта, который был бы связан с культурой, ничего не получится…

– Где ж его взять, этот проект? Не до этого теперь…

– А может быть, не случайно не до этого? Вот я и говорю, что манипулировать опустошенным народом гораздо легче. Те, кто сбился в стадо, опасны для человека, но не для другого носорога. Если бы была вторая серия этой пьесы, то, конечно, было бы интересно посмотреть, как носороги живут в своем стаде. Они бы там все друг друга перегрызли.

– Стадо, оно и есть стадо. Ведь, в сущности, не важно, носорожье оно или стая собачья…

– Совершенно верно, я хочу сказать, что носорожьему режиму необходимы носороги. Сегодня театр абсурда имеет свою психологию и свою логику. И без этой психологии, вне логики его не постичь. Здесь каждое слово, каждое действие имеет свою мотивировку. А мы отвыкли от мотивировок.

– А зачем? Когда уже все готовое. Бери и ешь…

– Вот, вот. Так же и пьесы ставим, довольно часто. Самое интересное – это идти вглубь, рыть, распознать, понять. А сегодня в театре застольного периода почти нет. Я даже заметил, что и я в своем театре этот период сократил. И я сам такой же носорог, наверное. Для кого-то. «Мы победили», – так заканчивается фильм «Девятая рота». А я спросил: «кого победили, кто победил? Все погибли…». Я не понял этого то ли пафоса, то ли его отсутствия. Там нет анализа. Есть констатация, но ведь искусство должно нас подвигать к анализу или к желанию анализа… Я уверен, что этого мальчика, который в синагоге… можно было воспитать совершенно иначе. Потому что двадцатилетний зверь, мерзавец – это беда. Это значит, что все наше общество больно. И мы все отвечаем за то, что мы его упустили, что мы ему не додали Чехова, Пушкина. А почему бы ему Пушкина не порезать было бы? Он с эфиопской кровью. А Достоевский с польской, а Гоголь с украинской, а Тургенев из рода тургенов, татар. Ну что же мы творим? Мы живем действительно в нормальной демократической стране, но в этой демократической стране так много этого оскотинивания, этого носорожьего торжества…