Франко Дзеффирелли

– Вы ощущаете, что живете в эпоху, которую сами создали?

– Нет, я не решусь на подобную мысль. Я ограничился бы фразой, что в эту эпоху жил также и Дзеффирелли.

– Ваша автобиографическая книга до сих пор не издана в Италии. Неужто и правда, не бывает пророков в своем отечестве?

– Книга была написана по настоятельной просьбе американцев, на английском. В Италии меня недолюбливают, потому что я занимаю очень либеральную позицию. Я демократ. В Италии же очень много критиков коммунистического толка, которым не нравятся мои взгляды. Книга вышла почти 15 лет назад и до сих пор пользуется огромным успехом. Но по тем же «коммунистическим» причинам ее до сих пор не прочли ни по-итальянски, ни по-русски. Даже невероятно, что по сей день в Европе остаются две страны – Италия и Россия, где активно присутствуют коммунистические воззрения. Но сейчас я уже готовлюсь к тому, чтобы издать свою биографию и на русском, и на итальянском языках, и, что самое замечательное, она будет более полной, нежели ее первый вариант. Книга коснется сегодняшних дней, и, наверное, в нее войдут даже мои последние вояжи в Москву.

– А что значит для вас быть флорентинцем?

– Если ты родился во Флоренции, то с детства привыкаешь к окружающим тебя красотам и просто перестаешь их замечать. Я для себя открыл множество городов мира, а Флоренцию мне показали мои друзья-иностранцы. Но патриотизм я считаю абсолютно антигуманной вещью. Патриотизм ограничивает свободу. Душа должна летать, не зная никаких границ.

– Вы дважды избирались в итальянский парламент. Что вы искали в политике?

– Создавая произведение искусства, художник не имеет права ориентироваться на какие-либо политические взгляды. Но в 1994 году рухнула вся демократическая система в Италии. Коммунистам удалось победить, уничтожив все демократические партии, которые присутствовали в парламенте. В тот момент Сильвио Берлускони собрал своих друзей и задался вопросом: «Неужели мы позволим Италии упасть в коммунистическую пропасть?». И тогда мы все пошли на выборы. Я победил с огромным преимуществом, набрав 66 процентов голосов. Нам удалось защитить Италию от коммунистической чумы. Теперь все это, к счастью, уже в прошлом.

– А что срежиссировать легче – фильм, спектакль или собственную жизнь?

– Мне не дано режиссировать собственную жизнь. Это дело Господа. Я лишь могу немного варьировать события. Во всех своих поступках я всегда руковожусь только эмоциями. Ни деньги, ни какие-то иные соображения не могут повлиять на мое решение. Если выяснится, что решение оказалось ошибочным, я извинюсь. Но в следующий раз опять поступлю, как подскажут мне чувства.

– В чем суть вашего режиссерского метода? Как вам удавалось укрощать нрав оперных примадонн?

– Суть одна – это любовь. Когда слышу музыку, я подчиняюсь ей инстинктивно. Музыка – это чудо, это вечность. Опера – прекраснейшее из искусств. А примадонн, которые должны извлекать из своей плоти порой запредельные ноты, я думаю, надо пожалеть. В момент творчества человек хочет добиться наилучшего результата, и от невероятного стресса он может кричать и скандалить. А через пару минут, когда все сценические испытания позади, в нем просыпается ангельский характер. Я люблю певцов. Я восхищаюсь ими.

– Какую черту своего характера вы считаете определяющей?

– Терпение. Без терпения ничего не выйдет даже у самого талантливого художника.

– А легко ли жить с таким талантом?

– Не знаю. Я не задумываюсь об этом. Это все равно что спросить: «Как вы живете со своей ладонью?».

– Это правда, что со временем у людей становится больше мозгов и меньше чувств?

– К сожалению, это правда. Сегодня мир стремится к глобализации. Люди в большей степени сосредоточены на своих интеллектуальных возможностях и все меньше времени и сил отдают эмоциям. Это трагично. Чувства – самая важная вещь в жизни. Раньше, когда люди чаще прислушивались к своему сердцу, они создавали невероятные шедевры. Сейчас создаются только компьютеры и мобильные телефоны.

– Что вам ближе – театр или кино?

– Мне трудно сделать выбор. За всю жизнь у меня было только две жены – кино и опера. Когда одна начинает надоедать, я ухожу к другой.

– А в России вы что-нибудь поставите?

– Планов было много, но ни один пока не реализовался в спектакль. Владимир Васильев предлагал мне работать в Большом театре. А Валерий Гергиев хотел, чтобы я перенес свою постановку «Аиды», сделанную мной для La Scala в 1963 году, на сцену Мариинского театра. Но это невозможно технически, да и возвращаться к спектаклю 40-летней давности мне совсем неинтересно. Но я все еще не теряю надежду поставить спектакль в России.