Анатолий Смелянский о Романе Козаке
27 мая ушел из жизни художественный руководитель Театра имени Пушкина, режиссер и актер Роман Ефимович Козак
|
Он занимался театром и педагогикой до последней черты. Премьера «Бешеных денег» прошла за несколько недель до его ухода
Рома, ученик Олега Ефремова, появился во МХАТе в начале 1980-х годов. Он начал с высшей ноты – с Треплева в «Чайке». Тогда же в первые свои актерские годы он и Феклистов сыграли «Эмигрантов» Мрожека, который поставил другой ученик Школы-студии Михаил Мокеев. Может быть, та работа стала одной из главных в жизни Романа Козака. Студия «Человек», «Пятая студия МХАТа», «Чинзано», «Маскарад» – он мощно развивался, был надеждой той театральной Москвы.
Я видел его в некоторых его мировых странствиях, когда они показывали «Чинзано», прекрасный спектакль по Петрушевской. Где они только не были с этим «Чинзано» – и в Лос-Анджелесе и в Латинской Америке…
Потом он долго выбирал между актерской и режиссерской карьерой, много ставил в странах Европы. Об этих работах я мало знаю, но видел многое из того, что Роман позднее поставит в Рижской Русской драме. Мне кажется, что его режиссерская жизнь в течение многих лет гораздо более счастливо складывалась на краю империи. Там ему было свободнее, там ему воздавалось больше актерской любви и понимания.
Год или около того он был главным режиссером Драматического театра им. Станиславского – что-то там не сложилось, Роман на какое-то время исчез из моего поля зрения. А потом мы уже серьезно и навсегда встретились в Школе-студии. Он там начал преподавать задолго до того, как я стал ректором. Олег Ефремов очень ценил его как педагога. Так вот, в Школе-студии он обрел себя, сплотил вокруг себя команду творчески близких ему людей. Он был, конечно, из породы лидеров, был одним из самых читающих педагогов, думающих над природой профессии.
В начале нулевых годов я пригласил его в совместную аспирантскую программу Гарварда и Школы-студии, и он в ней участвовал, каждое лето начинал эту программу своим мастер-классом. Он был прекрасен в этой программе, любим студентами. И расцветал от этого еще больше. Там, в Кембридже, мы и по-человечески сблизились. И с ним, и с Аллой Сигаловой, и с Мишкой, их одаренным сыном. Когда Ромы не стало, американский репертуарный театр и институт разослали печальное сообщение всем, кто закончил нашу совместную программу, а это порядка 200 человек, которые работают в американском театре, в кинематографе. Прислали уйму цветов, выставили в фойе портрет Ромы. Для американских актеров это стало таким же потрясением, как и для нас в Москве.
Десять лет он работал в Драматическом театре им. Пушкина. Трудно работал, потому что надо было доказать и себе, и Москве, что это не проклятое место. И он доказал. За 10 лет Театр Пушкина, как бы там к нему ни относиться, стал одним из явно успешных московских театров. И Роман прекрасно понимал, что планку художественную надо поднимать. Сделал несколько очень хороших работ – «Академию смеха», «Оffис». Он, кстати, прекрасно работал в малом пространстве, но не боялся и большой сцены. Шел на эту Голгофу. Он держал удар: во всех смыслах. Школа-студия, мне кажется, была для него важнейшей внутренней творческой опорой. Ведь он был не просто одним из руководителей курса, на его курсе собралась замечательная команда преподавателей – Дмитрий Брусникин, Алла Покровская, Борис Дьяченко, Евгений Писарев, который сейчас пришел в Театр Пушкина на место художественного руководителя. И ученики Школы и Ромы уже преподают на его курсе и прекрасно проявились. Четверть, если не треть нынешней труппы Театра Пушкина – тоже выпускники Школы. Козак стал одним из коренных педагогов Школы-студии, которые не просто ведут и выпускают, но и дают работу. Он очень заботился о ребятах и очень ревновал, когда кто-то из его любимчиков уходил в другие театры. Последним его важным делом было создание студии при театре, куда он пригласил своих выпускников 2007 года. Очень надеюсь, что Женя Писарев их будет опекать и продолжит дело Романа Козака.
Он начал болеть много лет назад в Америке, первые признаки болезни были купированы. Потом много лет никто про эту смертельную опасность не вспоминал. Он продолжал играть в футбол, работал как вол, по ночам залезал по уши в Интернет и выуживал разные тексты и идеи для своих будущих спектаклей. В начале 2009 года болезнь вернулась. И безжалостно стала его уничтожать. В день своего 50-летия он был в полном порядке, окружен чудесными друзьями, шутил. Он не потерял себя и во время угасания. Он иногда мог шутить даже на тему «раковой шейки». Потрясал меня своим мужеством. Он занимался театром и педагогикой до последней черты. Премьера «Бешеных денег» прошла за несколько недель до ухода. На шее его был намотан черный шарф, но мы разговаривали так, как будто у него годы и годы впереди. Он уходил, если можно так сказать, в рамках матрицы русского театрального сознания. В понимании того, что смерть есть последний творческий акт, дарованный художнику. Так Рома жил и так ушел из этой жизни.
В июне на Новой сцене МХТ Алла Сигалова с ребятами Ромы, третьекурсниками, выпускает спектакль «Жизель. Вариации». Случилась беда, и педагогам, и ребятам надо теперь выстоять.
Я видел его в некоторых его мировых странствиях, когда они показывали «Чинзано», прекрасный спектакль по Петрушевской. Где они только не были с этим «Чинзано» – и в Лос-Анджелесе и в Латинской Америке…
Потом он долго выбирал между актерской и режиссерской карьерой, много ставил в странах Европы. Об этих работах я мало знаю, но видел многое из того, что Роман позднее поставит в Рижской Русской драме. Мне кажется, что его режиссерская жизнь в течение многих лет гораздо более счастливо складывалась на краю империи. Там ему было свободнее, там ему воздавалось больше актерской любви и понимания.
Год или около того он был главным режиссером Драматического театра им. Станиславского – что-то там не сложилось, Роман на какое-то время исчез из моего поля зрения. А потом мы уже серьезно и навсегда встретились в Школе-студии. Он там начал преподавать задолго до того, как я стал ректором. Олег Ефремов очень ценил его как педагога. Так вот, в Школе-студии он обрел себя, сплотил вокруг себя команду творчески близких ему людей. Он был, конечно, из породы лидеров, был одним из самых читающих педагогов, думающих над природой профессии.
В начале нулевых годов я пригласил его в совместную аспирантскую программу Гарварда и Школы-студии, и он в ней участвовал, каждое лето начинал эту программу своим мастер-классом. Он был прекрасен в этой программе, любим студентами. И расцветал от этого еще больше. Там, в Кембридже, мы и по-человечески сблизились. И с ним, и с Аллой Сигаловой, и с Мишкой, их одаренным сыном. Когда Ромы не стало, американский репертуарный театр и институт разослали печальное сообщение всем, кто закончил нашу совместную программу, а это порядка 200 человек, которые работают в американском театре, в кинематографе. Прислали уйму цветов, выставили в фойе портрет Ромы. Для американских актеров это стало таким же потрясением, как и для нас в Москве.
Десять лет он работал в Драматическом театре им. Пушкина. Трудно работал, потому что надо было доказать и себе, и Москве, что это не проклятое место. И он доказал. За 10 лет Театр Пушкина, как бы там к нему ни относиться, стал одним из явно успешных московских театров. И Роман прекрасно понимал, что планку художественную надо поднимать. Сделал несколько очень хороших работ – «Академию смеха», «Оffис». Он, кстати, прекрасно работал в малом пространстве, но не боялся и большой сцены. Шел на эту Голгофу. Он держал удар: во всех смыслах. Школа-студия, мне кажется, была для него важнейшей внутренней творческой опорой. Ведь он был не просто одним из руководителей курса, на его курсе собралась замечательная команда преподавателей – Дмитрий Брусникин, Алла Покровская, Борис Дьяченко, Евгений Писарев, который сейчас пришел в Театр Пушкина на место художественного руководителя. И ученики Школы и Ромы уже преподают на его курсе и прекрасно проявились. Четверть, если не треть нынешней труппы Театра Пушкина – тоже выпускники Школы. Козак стал одним из коренных педагогов Школы-студии, которые не просто ведут и выпускают, но и дают работу. Он очень заботился о ребятах и очень ревновал, когда кто-то из его любимчиков уходил в другие театры. Последним его важным делом было создание студии при театре, куда он пригласил своих выпускников 2007 года. Очень надеюсь, что Женя Писарев их будет опекать и продолжит дело Романа Козака.
Он начал болеть много лет назад в Америке, первые признаки болезни были купированы. Потом много лет никто про эту смертельную опасность не вспоминал. Он продолжал играть в футбол, работал как вол, по ночам залезал по уши в Интернет и выуживал разные тексты и идеи для своих будущих спектаклей. В начале 2009 года болезнь вернулась. И безжалостно стала его уничтожать. В день своего 50-летия он был в полном порядке, окружен чудесными друзьями, шутил. Он не потерял себя и во время угасания. Он иногда мог шутить даже на тему «раковой шейки». Потрясал меня своим мужеством. Он занимался театром и педагогикой до последней черты. Премьера «Бешеных денег» прошла за несколько недель до ухода. На шее его был намотан черный шарф, но мы разговаривали так, как будто у него годы и годы впереди. Он уходил, если можно так сказать, в рамках матрицы русского театрального сознания. В понимании того, что смерть есть последний творческий акт, дарованный художнику. Так Рома жил и так ушел из этой жизни.
В июне на Новой сцене МХТ Алла Сигалова с ребятами Ромы, третьекурсниками, выпускает спектакль «Жизель. Вариации». Случилась беда, и педагогам, и ребятам надо теперь выстоять.
