Владимир Этуш
«Я первым увидел врага»
|
У Владимира Этуша было две молодости, одна – гражданская, другая – военная, которую он провел на фронте. Сражался на горных перевалах Кавказа, освобождал южные города и Украину от фашистских захватчиков. Был тяжело ранен. За мужество, проявленное в боях, награжден орденом Красной Звезды и многочисленными медалями… В то время, пока записывалось это интервью, Этушу трижды звонили из других изданий – просили рассказать о войне. «И такие звонки целый день», – говорит актер корреспонденту «Театрала». Хотя удивляться тут нечему: Владимир Абрамович один из немногих ветеранов той страшной войны, который с возрастом не оставил театральную сцену – продолжает играть в Театре Вахтангова. А в минувшем году возглавил к тому же Центральный дом актера.
– Владимир Абрамович, сегодня историки говорят, что весной 1941 года легко было догадаться о приближающейся войне. Например, во многих театрах появились военно-патриотические спектакли. А у вас предчувствие было?
– Думаю, историки правы. Но лично у меня никаких страшных предчувствий не возникало. Начало войны было совершенно неожиданным. Как гром среди ясного неба. Мы только что окончили первый курс Щукинского училища. В ночь с 21 на 22 июня 1941 года отмечали сдачу сессии, была вечеринка, а в пять утра я возвращался домой и первым увидел врага, правда, не придал этому значения. Я видел, как со стороны Манежной площади несется машина под распущенным германским флагом. Так я стал невольным свидетелем начала войны, поскольку это был автомобиль посла Германии в Советском Союзе. Он только что вручил меморандум об объявлении войны. Но это известно теперь, а тогда я пришел домой и спокойно лег спать, пока в полдень меня не разбудила мама. Она слышала, как по радио выступал Молотов и сказал, что началась война.
– Вы долго оставались в Москве?
– Нет, потому что вскоре нас мобилизовали и отправили под Вязьму – копать окопы и рвы. К началу театрального сезона вернулся в Москву, играл в массовке спектакля «Фельдмаршал Кутузов», но в театр почти никто не ходил. На сцене было значительно больше артистов, чем зрителей в зале. Меня это здорово отрезвило, я понял: не время сейчас играть. И хотя у меня была бронь, я ушел на фронт добровольно. Это был октябрь 1941 года.
– К вам на фронт театральные бригады приезжали?
– Редко, потому что мы находились в самой гуще событий: запрещалось так близко подпускать артистов к фронту. Но однажды приехала машина – там были две девушки и какой-то мужчина. Лето на улице, а он в военной гимнастерке и шарфике. Это сейчас носить шарф очень модно, а тогда это выглядело непривычно. Все собрались послушать артистов, и вдруг этот мужчина запел жутко писклявым голосом, мне не хотелось это слушать.
– А не было соблазна на фронте самому продемонстрировать свой актерский талант?
– Никогда.
– Вас много раз расспрашивали о трудностях военного быта. А сегодня напоминает ли вам что-нибудь о войне?
– Безалаберность некоторых чиновников по отношению к ветеранам. Почему победители должны все время доказывать свои права?! Право на льготы, право на бесплатный проезд, право на квартиру… Если бы некоторые чиновники застали те страшные годы, то, думаю, что сегодня их отношение к фронтовикам было бы иным. Это тихое противостояние и является, по-моему, отголоском войны.
– В одном из интервью вы сказали, что после победы ни разу не ели пшенной каши, потому что война отбила к ней весь аппетит…
– (Смеется.) О, ненавижу пшенку. Дело под Таганрогом было. Мы освободили Приморку, а немцы выстроили укрепления в соседней Вареновке. Тылы опаздывали, и потому наши продовольственные запасы иссякали. Повар экономил на продуктах как мог, поскольку неизвестно было, когда поступит питание. И вот утром мы пили чай без сахара и ели пшенную кашу. В обед – суп из пшена, на второе пшенная каша. И на ужин снова пшенная каша. Так продолжалось месяц. И если бы мы не поймали огромного налима, то взвыли бы от пшенки.
– После Таганрога ваша армия двинулась ведь на оборону Кавказа?
– Это были самые трудные дни войны. На одной из туристических баз я прочитал, что при восхождении нужно есть шоколад. А у нас откуда шоколад? Мы воевали впроголодь. Кстати, там же я понял, что человеческий организм способен на очень многое. В Кавказских горах расположены по соседству два перевала – Тунгус-Арам и Мечет. Какой я перевалил, я не знаю, но помню, как страшно хотелось спать. Скользко, земля липнет к сапогам, мы движемся вдоль обрывов. Чтобы не заснуть, смотрю на спину своего товарища. И вдруг эту спину я потерял. Наш эшелон куда-то свернул, а я оказался в метре от пропасти. Если бы не очнулся – через секунду погиб бы.
– Говорят, к концу войны Москву трудно было узнать…
– Я вернулся с фронта в 1944 году, и действительно город стал другим. Разрушенные дома. Жуткая нищета. И так продолжалось не один год. Нас, вернувшихся с фронта, перевели сразу на четвертый курс. Это было лучше, нежели учиться на первом, потому что старшекурсникам давали продовольственные карточки… И еще один эпизод. Через пару лет после войны мы с женой поехали в Крым и привезли оттуда ящик яблок. На Курском вокзале нас догнал носильщик: «Давайте, я вам ящик до дому донесу». Мы говорим: «У нас денег совсем нет». – «Ну что вы, дадите пару яблок, и все». И за два яблока он нес от Курского вокзала к Покровским воротам.
– Как вы Победу встретили?
– То, что война идет к завершению, весной 1945 года уже все понимали. Но когда наступит тот долгожданный день – никто не знал. И вдруг – свершилось. По радио вечером 8 мая объявили, что фашисты повержены. Большего праздника в моей жизни не бывало. Наутро я надел свой китель и пошел к Большому театру. Что творилось на улицах! Всюду свет. От солнца свет, от отблесков наград. Свет в глазах… Это невозможно описать.
– О тех годах снято много фильмов: художественная правда о войне вас не смущает?
– Раньше не смущала, а в последнее время меня стал пугать натурализм, с которым показывают войну. Я до сих пор помню, как переправлялся через речку, видел трупы… Запах стоял определенный. Это лицо войны, но я не хочу увидеть его снова. В кино должна быть определенная стилизация. У художника должны быть границы. Он может все сказать, но художественными средствами.
– А вообще отношение к войне меняется?
– К сожалению, да. Раньше, например, все участвовали в празднике 9 Мая – напрямую или опосредованно. Но этот праздник касался каждой семьи. А теперь он для некоторой молодежи стал, скажем, поводом отдохнуть в мае на даче.
– К концу сороковых годов Сталин вновь начал закручивать гайки: возобновились репрессии, многих ваших коллег обвинили в космополитизме. Каковы были для вас ощущения того времени?
– Страха я не помню, всегда знал, что обвинительные процессы связаны с властью. Но и сейчас не сказать чтобы все развивалось гладко. Например, долгие годы мы стремились образовать население, построить библиотеки, привить те вещи, которые развивают вкус, характер, знание. А сейчас, мне кажется, все это пошло книзу. Откуда взялись эти олигархи? А то, что мы на первом месте среди миллиардеров, – это ведь о чем-то говорит! Нам нужно строго обозначить национальные приоритеты. После войны я неоднократно бывал в Германии и всякий раз убеждался: Гитлер там проклят всем народом, всем государством. А у нас Сталин – нет. Кому-то пришло в голову накануне Дня Победы украсить его портретами Москву… Хотя при всем моем негативном отношении к Сталину не стану его сравнивать с Гитлером. Все же народ под его руководством выиграл войну.
– Думаю, историки правы. Но лично у меня никаких страшных предчувствий не возникало. Начало войны было совершенно неожиданным. Как гром среди ясного неба. Мы только что окончили первый курс Щукинского училища. В ночь с 21 на 22 июня 1941 года отмечали сдачу сессии, была вечеринка, а в пять утра я возвращался домой и первым увидел врага, правда, не придал этому значения. Я видел, как со стороны Манежной площади несется машина под распущенным германским флагом. Так я стал невольным свидетелем начала войны, поскольку это был автомобиль посла Германии в Советском Союзе. Он только что вручил меморандум об объявлении войны. Но это известно теперь, а тогда я пришел домой и спокойно лег спать, пока в полдень меня не разбудила мама. Она слышала, как по радио выступал Молотов и сказал, что началась война.
– Вы долго оставались в Москве?
– Нет, потому что вскоре нас мобилизовали и отправили под Вязьму – копать окопы и рвы. К началу театрального сезона вернулся в Москву, играл в массовке спектакля «Фельдмаршал Кутузов», но в театр почти никто не ходил. На сцене было значительно больше артистов, чем зрителей в зале. Меня это здорово отрезвило, я понял: не время сейчас играть. И хотя у меня была бронь, я ушел на фронт добровольно. Это был октябрь 1941 года.
– К вам на фронт театральные бригады приезжали?
– Редко, потому что мы находились в самой гуще событий: запрещалось так близко подпускать артистов к фронту. Но однажды приехала машина – там были две девушки и какой-то мужчина. Лето на улице, а он в военной гимнастерке и шарфике. Это сейчас носить шарф очень модно, а тогда это выглядело непривычно. Все собрались послушать артистов, и вдруг этот мужчина запел жутко писклявым голосом, мне не хотелось это слушать.
– А не было соблазна на фронте самому продемонстрировать свой актерский талант?
– Никогда.
– Вас много раз расспрашивали о трудностях военного быта. А сегодня напоминает ли вам что-нибудь о войне?
– Безалаберность некоторых чиновников по отношению к ветеранам. Почему победители должны все время доказывать свои права?! Право на льготы, право на бесплатный проезд, право на квартиру… Если бы некоторые чиновники застали те страшные годы, то, думаю, что сегодня их отношение к фронтовикам было бы иным. Это тихое противостояние и является, по-моему, отголоском войны.
– В одном из интервью вы сказали, что после победы ни разу не ели пшенной каши, потому что война отбила к ней весь аппетит…
– (Смеется.) О, ненавижу пшенку. Дело под Таганрогом было. Мы освободили Приморку, а немцы выстроили укрепления в соседней Вареновке. Тылы опаздывали, и потому наши продовольственные запасы иссякали. Повар экономил на продуктах как мог, поскольку неизвестно было, когда поступит питание. И вот утром мы пили чай без сахара и ели пшенную кашу. В обед – суп из пшена, на второе пшенная каша. И на ужин снова пшенная каша. Так продолжалось месяц. И если бы мы не поймали огромного налима, то взвыли бы от пшенки.
– После Таганрога ваша армия двинулась ведь на оборону Кавказа?
– Это были самые трудные дни войны. На одной из туристических баз я прочитал, что при восхождении нужно есть шоколад. А у нас откуда шоколад? Мы воевали впроголодь. Кстати, там же я понял, что человеческий организм способен на очень многое. В Кавказских горах расположены по соседству два перевала – Тунгус-Арам и Мечет. Какой я перевалил, я не знаю, но помню, как страшно хотелось спать. Скользко, земля липнет к сапогам, мы движемся вдоль обрывов. Чтобы не заснуть, смотрю на спину своего товарища. И вдруг эту спину я потерял. Наш эшелон куда-то свернул, а я оказался в метре от пропасти. Если бы не очнулся – через секунду погиб бы.
– Говорят, к концу войны Москву трудно было узнать…
– Я вернулся с фронта в 1944 году, и действительно город стал другим. Разрушенные дома. Жуткая нищета. И так продолжалось не один год. Нас, вернувшихся с фронта, перевели сразу на четвертый курс. Это было лучше, нежели учиться на первом, потому что старшекурсникам давали продовольственные карточки… И еще один эпизод. Через пару лет после войны мы с женой поехали в Крым и привезли оттуда ящик яблок. На Курском вокзале нас догнал носильщик: «Давайте, я вам ящик до дому донесу». Мы говорим: «У нас денег совсем нет». – «Ну что вы, дадите пару яблок, и все». И за два яблока он нес от Курского вокзала к Покровским воротам.
– Как вы Победу встретили?
– То, что война идет к завершению, весной 1945 года уже все понимали. Но когда наступит тот долгожданный день – никто не знал. И вдруг – свершилось. По радио вечером 8 мая объявили, что фашисты повержены. Большего праздника в моей жизни не бывало. Наутро я надел свой китель и пошел к Большому театру. Что творилось на улицах! Всюду свет. От солнца свет, от отблесков наград. Свет в глазах… Это невозможно описать.
– О тех годах снято много фильмов: художественная правда о войне вас не смущает?
– Раньше не смущала, а в последнее время меня стал пугать натурализм, с которым показывают войну. Я до сих пор помню, как переправлялся через речку, видел трупы… Запах стоял определенный. Это лицо войны, но я не хочу увидеть его снова. В кино должна быть определенная стилизация. У художника должны быть границы. Он может все сказать, но художественными средствами.
– А вообще отношение к войне меняется?
– К сожалению, да. Раньше, например, все участвовали в празднике 9 Мая – напрямую или опосредованно. Но этот праздник касался каждой семьи. А теперь он для некоторой молодежи стал, скажем, поводом отдохнуть в мае на даче.
– К концу сороковых годов Сталин вновь начал закручивать гайки: возобновились репрессии, многих ваших коллег обвинили в космополитизме. Каковы были для вас ощущения того времени?
– Страха я не помню, всегда знал, что обвинительные процессы связаны с властью. Но и сейчас не сказать чтобы все развивалось гладко. Например, долгие годы мы стремились образовать население, построить библиотеки, привить те вещи, которые развивают вкус, характер, знание. А сейчас, мне кажется, все это пошло книзу. Откуда взялись эти олигархи? А то, что мы на первом месте среди миллиардеров, – это ведь о чем-то говорит! Нам нужно строго обозначить национальные приоритеты. После войны я неоднократно бывал в Германии и всякий раз убеждался: Гитлер там проклят всем народом, всем государством. А у нас Сталин – нет. Кому-то пришло в голову накануне Дня Победы украсить его портретами Москву… Хотя при всем моем негативном отношении к Сталину не стану его сравнивать с Гитлером. Все же народ под его руководством выиграл войну.
В преддверии 9 Мая – Дня Победы – журнал «Театрал» встретился с артистами-фронтовиками, которые и сегодня продолжают работать в театре.
