Выиграть смерть
РАМТ, режиссер – Миндаугас Карбаускис
|
Биографические истоки романа Ицхокаса Мераса «Ничья длится мгновение» (или «Вечный шах») вполне прозрачны. Чудом спасенный литовскими крестьянами (родители убиты фашистами в 1941-м), Мерас написал роман о вильнюсском гетто и семье портного Авраама Липмана, у которого один за другим погибают дочери и сыновья.
К литературному предтече – Шалом-Алейхему – Мерас отсылает в первых же строках своего текста. Из повести о Тевье-молочнике взята сама структура романа Мераса, каждая глава которого рассказывает историю одного из детей Авраама Липмана. Строгая форма позволяет вводить в берега вкуса эмоции автора.
Личный мотив, по которому Миндаугас Карбаускис взялся за постановку «Вечного шаха», очевиден: нигде с евреями не обходилось местное население с такой жестокостью, как в Прибалтике и на Украине. Художественные мотивы так же ясны. Карбаускиса всегда привлекали жизненные ситуации, когда поступь судьбы логична, как передвижение фигур по шахматной доске.
На малой сцене РАМТа поставлен черный стол с графичными силуэтами стульев с высокими спинками и маленькой шахматной доской на краю. Черными играет эсэсовец Шогер (Степан Морозов), белыми – четырнадцатилетний подросток Исаак Липман (дебют Дмитрия Кривощапова).
Авраам Липман (Илья Исаев) медленно передвигает первую белую фигуру, произнося зачин: «Авраам Липман родил дочь Ину».
После двух лет молчания Миндаугаса Карбаускиса мы успели отвыкнуть от тщательной продуманности его постановок. Постановка «Ничьей…» выточена и отлакирована, как шахматная фигура. Выстроена в каждом ритмическом переходе, в каждом изменении света, как шахматный этюд.
Миндаугас Карбаускис всегда умел «приручить» любых актеров. В «Ничьей…» все – от дебютанта Дмитрия Кривощапова до премьера Ильи Исаева – играют легко, точно, с поразительным чувством контакта с партнерами и материалом.
Хрупкая Ина Липман (Дарья Семенова) аккуратно снимает жакет с желтыми звездами, делает несколько шагов на подламывающихся ногах и доверительно обращается в зрительный зал: «Мы репетировали по ночам»... Ей придется выбирать между спасением собственной жизни и спасением оперной партитуры «Жидовки» Галеви. Она выберет партитуру: подпольная премьера в гетто, к которой долго и мучительно шли, – важнее собственной жизни.
Большеглазая Рахиль (Нелли Уварова) беспредельно счастлива своим неожиданным материнством. Но, узнав, что ее ребенок из пробирки и сама она стала чем-то вроде подопытного кролика в руках оккупантов, Рахиль так же естественно-просто, после минуты молчаливого раздумья, выбирает гибель, но не это унизительное существование.
Раз за разом герои спектакля выбирают то, что важнее жизни. Сам Авраам Липман (Илья Исаев) рискнет жизнью последнего сына, гениального шахматиста Исаака, чтобы спасти детей гетто.
Про Миндаугаса Карбаускиса так долго писали как о режиссере, завороженном темой смерти, что, кажется, просмотрели другую и более важную – его герои платят жизнью за сохранение уважения к самому себе. Так было в его «Рассказе о семи повешенных». Кульминацией «Ничьей…» становится сцена, когда напарники Исаака проносят в гетто запрещенные ромашки. Десятки взрослых мужчин рискуют жизнью, чтобы четырнадцатилетний подросток принес своей девочке цветы…
Исаак выигрывал партию у Шогера, зная, что это обрекает его на гибель. Ицхокас Мерас заканчивал роман как сказку: обитатели гетто убивали Шогера. Карбаускису это утешение не нужно…
Человек остается человеком, когда у него есть что-то, за что не жалко отдать жизнь: друг, профессия, гордость, вера, верность. Эта постоянная мысль режиссера звучит здесь с такой силой, что ее многие предпочитают не расслышать.
Личный мотив, по которому Миндаугас Карбаускис взялся за постановку «Вечного шаха», очевиден: нигде с евреями не обходилось местное население с такой жестокостью, как в Прибалтике и на Украине. Художественные мотивы так же ясны. Карбаускиса всегда привлекали жизненные ситуации, когда поступь судьбы логична, как передвижение фигур по шахматной доске.
На малой сцене РАМТа поставлен черный стол с графичными силуэтами стульев с высокими спинками и маленькой шахматной доской на краю. Черными играет эсэсовец Шогер (Степан Морозов), белыми – четырнадцатилетний подросток Исаак Липман (дебют Дмитрия Кривощапова).
Авраам Липман (Илья Исаев) медленно передвигает первую белую фигуру, произнося зачин: «Авраам Липман родил дочь Ину».
После двух лет молчания Миндаугаса Карбаускиса мы успели отвыкнуть от тщательной продуманности его постановок. Постановка «Ничьей…» выточена и отлакирована, как шахматная фигура. Выстроена в каждом ритмическом переходе, в каждом изменении света, как шахматный этюд.
Миндаугас Карбаускис всегда умел «приручить» любых актеров. В «Ничьей…» все – от дебютанта Дмитрия Кривощапова до премьера Ильи Исаева – играют легко, точно, с поразительным чувством контакта с партнерами и материалом.
Хрупкая Ина Липман (Дарья Семенова) аккуратно снимает жакет с желтыми звездами, делает несколько шагов на подламывающихся ногах и доверительно обращается в зрительный зал: «Мы репетировали по ночам»... Ей придется выбирать между спасением собственной жизни и спасением оперной партитуры «Жидовки» Галеви. Она выберет партитуру: подпольная премьера в гетто, к которой долго и мучительно шли, – важнее собственной жизни.
Большеглазая Рахиль (Нелли Уварова) беспредельно счастлива своим неожиданным материнством. Но, узнав, что ее ребенок из пробирки и сама она стала чем-то вроде подопытного кролика в руках оккупантов, Рахиль так же естественно-просто, после минуты молчаливого раздумья, выбирает гибель, но не это унизительное существование.
Раз за разом герои спектакля выбирают то, что важнее жизни. Сам Авраам Липман (Илья Исаев) рискнет жизнью последнего сына, гениального шахматиста Исаака, чтобы спасти детей гетто.
Про Миндаугаса Карбаускиса так долго писали как о режиссере, завороженном темой смерти, что, кажется, просмотрели другую и более важную – его герои платят жизнью за сохранение уважения к самому себе. Так было в его «Рассказе о семи повешенных». Кульминацией «Ничьей…» становится сцена, когда напарники Исаака проносят в гетто запрещенные ромашки. Десятки взрослых мужчин рискуют жизнью, чтобы четырнадцатилетний подросток принес своей девочке цветы…
Исаак выигрывал партию у Шогера, зная, что это обрекает его на гибель. Ицхокас Мерас заканчивал роман как сказку: обитатели гетто убивали Шогера. Карбаускису это утешение не нужно…
Человек остается человеком, когда у него есть что-то, за что не жалко отдать жизнь: друг, профессия, гордость, вера, верность. Эта постоянная мысль режиссера звучит здесь с такой силой, что ее многие предпочитают не расслышать.
«Алые паруса», РАМТ, режиссер Алексей Бородин
