Убить в себе царя

Премьера в Театре им. Моссовета безусловно станет одним из главных театральных событий нынешнего сезона. Две исторические драмы Алексея Толстого «Смерть Иоанна Грозного» и «Царь Федор Иоаннович» уложились в два с лишним часа. Юрий Еремин сочинил свою историческую правду и как режиссер, и как автор драматургической основы, и как сценограф. Черное смрадное время исхода Ивана Грозного сменяется белым невинным – царя Федора. Бояре-опричники, похожие на черносотенцев, не трясутся при виде чужой смерти и в любую минуту готовы к своей собственной. Черно-белый наряд спектакля, отсутствие декораций и массовки делают это аскетичное стремительное действо мрачным и завораживающим. История России преподносится не как урок, а как взгляд за окно – мы сегодня на одно рукопожатие от смутных времен. Имена Грозного, Годунова, Шуйского звучат, как имена с первых газетных полос современности. Безошибочен, если не сказать идеален, выбор актеров на главные роли.

Александр Яцко работает в Театре Моссовета много лет, сыграл немало больших ролей. Но очевидно, что роль Ивана Грозного его ждала – так естественно и мощно актер вошел в этот хрестоматийный образ. Вчера еще всесильный монарх, вселявший ужас во всех, с кем он соприкасался, предстает перед нашими глазами разрушенным, цепляющимся за жизнь человеком с бесцветным уходящим взором. Яцко не играет безумие – он играет распад, происходящий на наших глазах. Иногда кажется, что мы ощущаем его смрадный запах – и вместе с приближенными страшимся заступить за воображаемый круг, за которым – смерть. Неприглядная, уродливая, беспощадная. В финале первого акта тело Грозного в огромном бесформенном мешке уносится ввысь, и все знают, что там, в вышине – чернота ада.

Появление Виктора Сухорукова в роли Федора Иоанновича – это шок. Сами актеры театра признаются, что такой работы они не видели давно – столь прозрачен и самобытен образ, получившийся у одного из самых неординарных артистов нашего времени. Театральный Сухоруков далек от Сухорукова киношного, где режиссеры по обыкновению используют его нестандартный типаж. Впервые Федор появляется на сцене на зов отца – чтобы записать с его слов указ о помиловании. Федор – большой ребенок с округлившимися от страха глазами. Он ловит каждый вздох, каждую паузу, он весь – сплошное ухо, он хочет казаться меньше ростом, бледнее лицом – лишь бы ничем не прогневать грозного отца, которого и отцом-то назвать язык не поворачивается. Сыграть святого, юродивого, «блаженного» – так, чтобы не вызывать чувства неловкости, не сфальшивить ни интонацией, ни жестом, учитывая все условности театрального пространства, – для этого нужно обладать абсолютным слухом на правду. Виктор Сухоруков максимально подробен, максимально открыт для партнеров. Он существует в образе непрерывно. Для него имеет значение все – рука жены Ирины (великолепная работа Екатерины Гусевой) на своем плече, честные глаза Шуйского (Анатолий Васильев сыграл в этом спектакле одну из лучших своих ролей), тревожный шепот Годунова (Валерий Яременко). Федор доверчив и простодушен на каком-то животном собачьем (или дельфиньем) уровне – и в этом простодушии есть своя личностная логика, которая неслышно подсказывает ему, как поступить и что сказать в ситуации безвыходной, бесчеловечной по своей безвыходности. «Я царь или не царь?!» – звучит и как «быть или не быть», и как «жить или умереть». Разложенная перед зрителями черно-белая картина российской власти убийственна в своей оглушающей простоте – там, в вышине, мораль и нравственность из добродетелей превращаются в болезнь, в чуму.

Для создателей спектакля услышать звенящую тишину переполненного зала в финале – это значит победить.