Дмитрий Крымов
«Игра выше правил»
|
Номинант премии «Звезда Театрала» 2009 Дмитрий Крымов, поставивший один из самых заметных спектаклей прошлого сезона – «Opus №7», был в театре всегда, потому что он сын Натальи Крымовой и Анатолия Эфроса. Но известность среди публики пришла к нему несколько лет назад, когда он со своими студентами-художниками (надо уточнить, что Дмитрий Крымов сам – театральный художник) стал делать спектакли: рукотворные, ни на что не похожие, в которых на глазах у зрителей происходили чудеса, и хотелось плакать, настолько все было смешно, по-детски и всерьез. Сейчас Дмитрий Крымов репетирует театральное шествие в честь 150-летия Антона Чехова – спектакль под названием «Тарарабумбия». Кажется, что он знает некий секрет про то, как сделать настоящий Театр. Выведать секрет пыталась Катерина Антонова.
– Когда смотришь ваши спектакли, кажется, что вы абсолютно свободный человек…
– Это мастерская иллюзия.
– Я понимаю, что вряд ли вы чувствуете себя свободным. Но все-таки, какие у вас отношения со свободой в творчестве? И что это вообще такое?
– Я вот думаю – Шагал, например, когда он начал писать – не эксплуатировал уже, а только начал – писать своих летающих евреев, он был свободен или он был страшно закомплексован от своей еврейской крови, от черты оседлости, от желания уйти и понимания, что всем места нет, и остается только взлететь? В момент взлета, в тот момент, когда он придумал этот взлет – он был свободен. Этот толчок фантазии – это момент свободы. Его может хватить на картину или на спектакль, что сложнее, потому что спектакль длиннее и многодельнее, чем картина. Я не думаю, что кто-то из художников был свободен в творчестве все время – даже из тех художников, которые создавали по внешности или по сути свободные кусочки холста или спектакля. То есть, по-моему, свобода возможна только как результат борьбы с несвободой. Я это только про себя объясняю, а не вообще вывожу закон.
– Когда вы смотрите свои спектакли, они вам нравятся?
– Иногда очень, иногда стыдновато. Иногда думаешь, что тут что-то дребезжит, и ты не нашел правильного решения, но уже поздно что-то менять, и не хочется, и пусть так будет. А иногда не то, чтобы гордость, но думаешь: «Ух ты, как мы здорово тут придумали! Как хорошо играют!» – и получаешь удовольствие.
– Ваш театр получился довольно случайно: были хорошие студенты, с которыми вы стали делать свои спектакли, да? И со временем образовался такой маленький театр Дмитрия Крымова.
– Да, потому что у меня шило в одном месте, и мы все время что-то делаем. Действительно, образовался какой-то круг людей, артистов, художников, с которыми приятно что-то делать. Но мы не вполне театр – хозяйственных вопросов мы не касаемся, слава Богу. Так что мы – театр только в таком … художественном смысле.
– Вы замечаете, что ваши артисты взрослеют?
– Нет, хотя умом понимаю это и боюсь, что они поменяются. Такие, знаете, родительские комплексы.
– То, что вы ставите спектакли, – это ведь своего рода уход от реальности?
– Да.
– Не страшно обратно возвращаться?
– Страшно, и не хочу, и не возвращаюсь.
– У ваших спектаклей есть такое свойство, что кажется, что вы делаете их именно про меня. Вы можете объяснить этот феномен?
– Да. Просто надо делать спектакли абсолютно про себя. Гордо, зацикленно, маниакально – про себя. Тогда много других людей найдут сходные с собой моменты. Если будешь делать вообще про человека или вообще про ситуацию, можешь не попасть. Потому что на уровне абстракции чувства молчат. А так – у людей много сходного.
– Когда вы сочиняете спектакль, как вы ощущаете, это больше мучительный процесс или радостный?
– Радостный. Конечно, радостный!
– А часто бывает, что не получается?
– С «Жирафом» так было. До этого я не испытывал такого. Мы решили сильно поэкспериментировать по сравнению с тем, что делали раньше, поэтому законов я совсем не знал, и казалось в какой-то момент, что мы не выкрутимся. И даже чуть-чуть я начал на них злиться, а они мне отвечали добром.
– Вы себя чувствуете на равных с вашими артистами или главным, старшим?
– Старшим, а как же. Конечно, к сожалению, старшим. А вообще, на равных. Понимаете, какая штука. Они поймали волну, на которой можно существовать вместе, по крайней мере, когда нас человек семь-восемь. Волна заключается в деликатности поведения всех. Не переть, не сильно сомневаться, делать, а потом думать, и вообще – игра выше правила. Надо хотеть играть больше, чем сомневаться в правилах. Играть как дети. «Нельзя играть в солдатиков! – Нельзя. – А в кактус можно? – Можно. – Ну давайте в кактус играть!» Главное – играть. У них нет подозрительного взгляда на себя и на меня на репетициях.
– Вы так влюбленно о них говорите. Но ведь первый ток даете вы?
– Понимаете, я без них ничего не могу. Поставь мне сейчас семь других артистов, взрослых, профессиональных, и я ничего не смогу. Мне так скучно будет! Я не разлеплю мозги.
– Но вы же работаете с другими артистами?
– Да, но центр, основа всегда – свои. При этом нас может быть в десять раз меньше, чем общее число людей, – как сейчас в «Тарарабумбии», но мы все равно вместе. Или мы можем куда-то пойти своей компанией – как приключение такое: взять рюкзачки и пойти в чужой лес, в чужой театр. Но мы все равно будем кучкой держаться. Ведь у нас, когда кончается репетиция, мне нужно услышать, что они по этому поводу думают.
– У вас есть ощущение, что вы знаете, что такое театр?
– Есть.
– Вы можете рассказать, что это такое?
– Нет. Я бы не взялся объяснить, что такое театр. Это все будет грубо.
– Вы не думали о том, чтобы отделиться от ШДИ и создать что-то совсем свое?
– Я боюсь, что у меня на это не хватит сил. Я вообще боюсь, знаете, ремонта, переезда, боюсь, что машина сломается. Не люблю очень этим заниматься, совсем не люблю. Даже делал иногда, но не люблю, не получается. Я люблю приходить на репетиции и ставить спектакли. Желательно, в чистую комнату. Желательно, когда есть реквизитор, который помогает, и костюмер. Может быть, я страшно избалован. Но специально искать сложностей в жизни, особенно такого рода… Пока можно ставить, я хочу ставить. Да, хорошо бы сказать: «Я мечтаю о собственном театре!» – будет выглядеть красиво. Но на самом деле то, что у меня есть, мне достаточно.
– Как вы себя ощущаете по отношению к жизни, если одним словом?
– Двумя: крайне дискомфортно.
– Это мастерская иллюзия.
– Я понимаю, что вряд ли вы чувствуете себя свободным. Но все-таки, какие у вас отношения со свободой в творчестве? И что это вообще такое?
– Я вот думаю – Шагал, например, когда он начал писать – не эксплуатировал уже, а только начал – писать своих летающих евреев, он был свободен или он был страшно закомплексован от своей еврейской крови, от черты оседлости, от желания уйти и понимания, что всем места нет, и остается только взлететь? В момент взлета, в тот момент, когда он придумал этот взлет – он был свободен. Этот толчок фантазии – это момент свободы. Его может хватить на картину или на спектакль, что сложнее, потому что спектакль длиннее и многодельнее, чем картина. Я не думаю, что кто-то из художников был свободен в творчестве все время – даже из тех художников, которые создавали по внешности или по сути свободные кусочки холста или спектакля. То есть, по-моему, свобода возможна только как результат борьбы с несвободой. Я это только про себя объясняю, а не вообще вывожу закон.
– Когда вы смотрите свои спектакли, они вам нравятся?
– Иногда очень, иногда стыдновато. Иногда думаешь, что тут что-то дребезжит, и ты не нашел правильного решения, но уже поздно что-то менять, и не хочется, и пусть так будет. А иногда не то, чтобы гордость, но думаешь: «Ух ты, как мы здорово тут придумали! Как хорошо играют!» – и получаешь удовольствие.
– Ваш театр получился довольно случайно: были хорошие студенты, с которыми вы стали делать свои спектакли, да? И со временем образовался такой маленький театр Дмитрия Крымова.
– Да, потому что у меня шило в одном месте, и мы все время что-то делаем. Действительно, образовался какой-то круг людей, артистов, художников, с которыми приятно что-то делать. Но мы не вполне театр – хозяйственных вопросов мы не касаемся, слава Богу. Так что мы – театр только в таком … художественном смысле.
– Вы замечаете, что ваши артисты взрослеют?
– Нет, хотя умом понимаю это и боюсь, что они поменяются. Такие, знаете, родительские комплексы.
– То, что вы ставите спектакли, – это ведь своего рода уход от реальности?
– Да.
– Не страшно обратно возвращаться?
– Страшно, и не хочу, и не возвращаюсь.
– У ваших спектаклей есть такое свойство, что кажется, что вы делаете их именно про меня. Вы можете объяснить этот феномен?
– Да. Просто надо делать спектакли абсолютно про себя. Гордо, зацикленно, маниакально – про себя. Тогда много других людей найдут сходные с собой моменты. Если будешь делать вообще про человека или вообще про ситуацию, можешь не попасть. Потому что на уровне абстракции чувства молчат. А так – у людей много сходного.
– Когда вы сочиняете спектакль, как вы ощущаете, это больше мучительный процесс или радостный?
– Радостный. Конечно, радостный!
– А часто бывает, что не получается?
– С «Жирафом» так было. До этого я не испытывал такого. Мы решили сильно поэкспериментировать по сравнению с тем, что делали раньше, поэтому законов я совсем не знал, и казалось в какой-то момент, что мы не выкрутимся. И даже чуть-чуть я начал на них злиться, а они мне отвечали добром.
– Вы себя чувствуете на равных с вашими артистами или главным, старшим?
– Старшим, а как же. Конечно, к сожалению, старшим. А вообще, на равных. Понимаете, какая штука. Они поймали волну, на которой можно существовать вместе, по крайней мере, когда нас человек семь-восемь. Волна заключается в деликатности поведения всех. Не переть, не сильно сомневаться, делать, а потом думать, и вообще – игра выше правила. Надо хотеть играть больше, чем сомневаться в правилах. Играть как дети. «Нельзя играть в солдатиков! – Нельзя. – А в кактус можно? – Можно. – Ну давайте в кактус играть!» Главное – играть. У них нет подозрительного взгляда на себя и на меня на репетициях.
– Вы так влюбленно о них говорите. Но ведь первый ток даете вы?
– Понимаете, я без них ничего не могу. Поставь мне сейчас семь других артистов, взрослых, профессиональных, и я ничего не смогу. Мне так скучно будет! Я не разлеплю мозги.
– Но вы же работаете с другими артистами?
– Да, но центр, основа всегда – свои. При этом нас может быть в десять раз меньше, чем общее число людей, – как сейчас в «Тарарабумбии», но мы все равно вместе. Или мы можем куда-то пойти своей компанией – как приключение такое: взять рюкзачки и пойти в чужой лес, в чужой театр. Но мы все равно будем кучкой держаться. Ведь у нас, когда кончается репетиция, мне нужно услышать, что они по этому поводу думают.
– У вас есть ощущение, что вы знаете, что такое театр?
– Есть.
– Вы можете рассказать, что это такое?
– Нет. Я бы не взялся объяснить, что такое театр. Это все будет грубо.
– Вы не думали о том, чтобы отделиться от ШДИ и создать что-то совсем свое?
– Я боюсь, что у меня на это не хватит сил. Я вообще боюсь, знаете, ремонта, переезда, боюсь, что машина сломается. Не люблю очень этим заниматься, совсем не люблю. Даже делал иногда, но не люблю, не получается. Я люблю приходить на репетиции и ставить спектакли. Желательно, в чистую комнату. Желательно, когда есть реквизитор, который помогает, и костюмер. Может быть, я страшно избалован. Но специально искать сложностей в жизни, особенно такого рода… Пока можно ставить, я хочу ставить. Да, хорошо бы сказать: «Я мечтаю о собственном театре!» – будет выглядеть красиво. Но на самом деле то, что у меня есть, мне достаточно.
– Как вы себя ощущаете по отношению к жизни, если одним словом?
– Двумя: крайне дискомфортно.
EUROPEтеатр представляет новый театральный проект – спектакль «ЗАМАРАШКА», психологический траги-фарс по мотивам одноименной пьесы польского драматурга Януша Гловацкого.
Для нового министра культуры России Александра Авдеева первый испытательный сезон стал настоящим испытанием
