Михаил Левитин

– За тридцать ваших лет в «Эрмитаже» есть ли изменения в актерской натуре – я говорю не столько о технике, сколько о мировоззрении, осознании профессии?

– Только не в моем театре. Меня каждый раз поражает преображение новых людей, которые моментально пытаются постичь мой язык, язык театра. И делают это так по-братски, сердечно. А тот, кто не пытается или не может, – тот исчезает сразу. Никого не заставляю – просто чувствую, что мне везет, потому что приходят близкие люди. Важный критерий отбора: кто поймет сразу без моих объяснений? Обычно женщины понимают легче, это их свойство.

– Сначала хотела спросить, что такое артист «Эрмитажа», но теперь спрошу – каким должен быть человек, приходящий к вам?

– Удивительно, но я ловлю себя на том, что говорю банальности, но жизнь так устроена, что с возрастом банальные слова оказываются самыми точными. Я беру в театр людей добрых, сердечных, веселых или способных к юмору. И главное – близких в повадках, которых я уже встречал где-то, это как будто люди из моего детства. Это необязательно евреи и одесситы, много русских, а главное – много прекрасных женщин.

– Вы в детстве уже могли оценить красоту женщины?

– Я влюбился первый раз в пять лет, в мамину подругу, которая делала мне уколы. Я просто беспрерывно объяснялся ей в любви.

– А вам приходилось расставаться с артистами, выгонять их?

– Единожды было, с человеком, с которым у нас сейчас снова хорошие дружеские отношения. Я говорю о Евгении Герчакове, с которым мы работали пятнадцать лет, и вот это расставание меня особенно огорчало.

– Как вы относитесь к словосочетанию, которое критики всегда применяют к «Эрмитажу» – «авторский театр»?

– Любое по-настоящему творческое дело – авторское. Что они в это вкладывают? Если они имеют в виду, что я и пишу, и ставлю – да, это «технический» авторский театр. Если они хотят сказать, что я ставлю свою жизнь, то это не совсем правда, таким театром был театр Эфроса, и никакого другого на моем веку не было и не будет. Если они имеют в виду, что я во всем создаю свой мир, стараясь прибавить что-то к уже существующему до меня театральному бытию, то несомненно. Если же на всем здесь лежит печать личностная – то надеюсь, что «Эрмитаж» авторский театр.

– Не могу не вспомнить о знаковых для «Эрмитажа» спектаклях «Сонечка и Казанова», «Нищий, или Смерть Занда», где работал Виктор Гвоздицкий. Вы могли сказать о нем – «мой» артист?

– Гвоздицкий – это очень большой артист, с которым была честь работать. Он умел подстраиваться под режиссера, с которым работал, и главное – умел брать лучшее и увлекался головоломками, которые задавали ему режиссеры. Он привнес в мою жизнь виртуозность, но еще и некую инфернальность, которая мне несвойственна. А присказкой в наших отношениях всегда была его фраза: «Обращайтесь к вашему Филиппову». И это абсолютная правда: мой настоящий, подлинный артист, хоть и не работавший со мной 35 лет – Михаил Филиппов, который сейчас сыграл у меня в спектакле «Тайные записки тайного советника». Он мужественный, в нем есть сила, правда и отсутствует желание нравиться. Это основное рабочее мое желание – хотеть покорять и нравиться артисту ни в коем случае нельзя, ведь талант сам по себе неотразим. Однако именно и только Гвоздицкий написал обо мне эссе под названием «Проживает не здесь и вернется не сейчас». Я ему многим обязан.

– «Эрмитаж» всегда славился «обэриутскими» спектаклями: были и есть Хармс, Олейников, Введенский, опереттка-обэриу «Парижская жизнь». И теперь вы репетируете Эрдмана…

– Я не расстаюсь с этими двумя линиями: одна – драматические спектакли, другая – легкомысленная, ноль, пустота, исполненная для меня огромного смысла и обаяния. Эрдман – непостижимый автор, два-три смысловых сдвига внутри слова создают новый образ. Я взял интермедии двадцатых-тридцатых годов, по которым можно проследить, как талант прячется в раковину, чтобы сохранить себя. Многие удивляются, как от смысловых, серьезных вещей можно прийти к тому, что обычно называется чепухой. Говорят: «Левитин поставит телефонную книгу, поставит воздух». Да, я поставлю воздух – потому что считаю, что театр – это воздух. И надеюсь, что веселье пока еще не покинет меня.