Игра, которая тянется с детства
|
В этой студии все были равны. Мальчики и девочки, школьники и начинающие артисты. Сюда бежали после уроков, здесь дружили и влюблялись. Потом судьба многих разбросала по разным профессиям. Но большинство было тех, кто навсегда связал свою жизнь с театром. И среди них – Ролан Быков, Наталья Гундарева, Иван Бортник, Сергей Никоненко, Игорь Угольников, Авангард Леонтьев, Виктор Татарский… Невозможно в одном материале вспомнить всех, кто начинал свой путь в Театре юных москвичей (ТЮМ) на Ленинских горах. Мы дали слово лишь некоторым.
– В Театр юных москвичей я пришел не от хорошей жизни, – вспоминает Валерий БЕЛЯКОВИЧ, художественный руководитель Театра на Юго-Западе. – Я рос на окраине в рабочей семье, учился неважно, дрался во дворе. А в восьмом классе я прочитал объявление о наборе в ТЮМ. Разве мог я знать тогда, что театр станет делом всей моей жизни?! В общем, пришел я в труппу и все, что увидел там, меня жутко заинтересовало. Театральные педагоги от нас требовали максимального раскрепощения. Здесь поощрялось все, за что в обычной школе наказывали.
– Как родители отнеслись к вашему новому увлечению?
– Очень отрицательно. Они думали, что театр – это баловство, а настоящий мужчина должен заниматься серьезными науками и на аккордеоне играть, чтобы не пропасть в жизни. И когда я стал ночи напролет репетировать пьесы, мама сказала, что пойдет в ТЮМ и устроит там скандал. А мне запретила даже думать о театре. Конечно, я стерпеть этого не мог и, уйдя на репетицию, не вернулся домой ночевать.
– Куда же вы пошли? Где ночевали?
– У меня была мысль идти на вокзал. Но я вспомнил, что в кабинете нашего педагога Евгении Васильевны Галкиной окно не закрывается. Поэтому забрался туда по карнизу и ночевал в ее кабинете. Так продолжалось несколько дней. А потом я вернулся домой, но и после этого родители ко мне не прислушались.
– Под влиянием театра вы постепенно менялись?
– Да, помню, что в ТЮМе я начал читать. Причем такую литературу, о которой и в школе мало кто слышал. Полюбил стихи Бунина и Твардовского, узнал об Ахматовой и Мандельштаме. Но главное, я узнал, где находится библиотека. Помню, как пришел туда и первое что сделал – украл книжку. Я иначе и не мог поступить, потому что еще сказывалось влияние улицы. Но позже я ее осторожно вернул в библиотеку.
– А первая роль запомнилась?
– Ну еще бы. В первый год обучения мы не играли, нам давали лишь вспомогательную работу. На сцене шла революционная пьеса, в которой под занавес герои застывали в виде скульптур. Я сидел в боковой ложе возле прожектора, и моя задача заключалась лишь в том, чтобы в конце спектакля перед прожектором поставить чахотку – небольшую сеточку, дающую синий свет. Я ужасно волновался, теребил эту сеточку и когда пришла очередь ее ставить, она просто выпала из рук. Я навсегда запомнил глаза артистов. С какой ненавистью они на меня смотрели!
– С тех пор, наверное, промашек в актерской практике не было…
– Были и еще какие. В спектакле «Король-олень», где блистала Наташа Гундарева, я должен был бежать из одной кулисы в другую со словами: «Конкурс начинается». Вы знаете, я так волновался, что когда вышел на сцену, прокричал что-то невразумительное… Зрители подумали, что у меня от природы проблемы с дикцией. При этом я удивлялся Наташиному спокойствию. Станиславский говорил, что лучший способ расслабиться – это физический труд. Поэтому на протяжении спектакля она стояла и вязала в кулисах, а когда наступал ее черед выходить на сцену, Наташа моментально перевоплощалась в свою героиню. Я даже не понимал, зачем ей вязание, ведь все и так блестяще получается.
– А главные роли вам удалось сыграть в ТЮМе?
– Со второго года обучения мы были уже заняты в спектаклях ТЮМа, и афиша версталась заранее. Помню, к 50-летию Октября мне доверили главную роль – писателя Николая Островского в драме Ю. Непринцева «Девятая симфония». Я долго к ней готовился, напрочь позабыв о занятиях в школе. Но это меня не спасло. Когда пришло время поступать в театральный вуз, я провалился на экзаменах, поэтому пошел в ПТУ.
– И о ТЮМе забыли…
– Боже упаси! Я решил не расставаться с ним и поставить спектакль «Над пропастью во ржи» по роману Сэлинджера. Сам написал сценарий, придумал экспликацию, а когда приступил к репетициям, меня забрали в армию…
– Чем запомнился ТЮМ? – переспрашивает актриса Театра им. Гоголя Ольга НАУМЕНКО. – Там я впервые влюбилась. Это был мальчик, который играл героев и все девчонки страдали за ним. Его звали Валерка Белякович, а он не отвечал мне взаимностью. Я рвала его фотографии, а когда появлялась надежда на дружбу, то вновь их склеивала. За моим чувством наблюдала наш мудрый педагог Евгения Васильевна Галкина. Она никогда не обрубала крылья. И хотя для любви это был ранний возраст, она старалась нас сдружить.
– А как вы попали в ТЮМ?
– Совершенно случайно. В отличие от многих ребят, я была не из театральной семьи. У нас все технари. И вот когда в восьмом классе я почувствовала, что страдаю всяческими комплексами, то пошла на танцы. Там я поняла, что есть девочки, которые меня затмевают, и от этого комплексов стало еще больше (смеется). Из танцевального кружка, понятно, я сбежала, но заболела театром. В том же Дворце пионеров был Театр юных москвичей. Я пошла записываться, но вдруг оказалось, что поступить туда сможет не каждый. Нужно пройти отборочные туры, как в настоящий театральный вуз. Поступающие читали стихи, пели, плясали…
И вот я стала готовить программу. Семья у нас была многодетная, поэтому родители не успевали мне помогать. Разучивала Есенина под строгим контролем своей старшей сестры. В общем, я поступила.
– Очевидно, вы пытались нащупать в себе актерский талант?
– Разумеется. И в этом мне помогала наш педагог Евгения Васильевна. Это мудрый человек, вторая мама, замечательная актриса…
– Чему самому главному она научила вас?
– Прежде всего, она учила не врать на сцене, а идти от собственных переживаний. Когда была трудная роль, она не раз повторяла: «Я могу вам показать, как нужно сыграть, но будет лучше, если вы сами найдете правильный образ». И мы готовы были бесконечно пропадать в ТЮМе, пока не придем к правильной трактовке. А роли были не из легких. Я играла и в «Дикой собаке динго», и в «Короле-олене», и в русских водевилях. В нас так верили, что к 10 классу я уже почувствовала себя абсолютно состоявшейся актрисой. И на вступительные экзамены в школу-студию МХАТ нарядилась как елка.
– И поступили…
– Нет, как раз наоборот. Ко мне отнеслись совершенно не так, как в ТЮМе. Даже толком слушать не стали. Я жутко расстроилась. И обливаясь слезами, поехала не домой, а к Евгении Васильевне. Она жила тогда в Пушкине. Это была удивительная встреча. Евгения Васильевна отложила все свои дела, и мы пошли на речку. Она много шутила и говорила, что в жизни еще и не такое придется пережить…
Актер Театра сатиры, педагог Щукинского училища Юрий НИФОНТОВ провел в ТЮМе семь лет – с 6 класса и до первых лет учебы в театральном вузе. Но его театральная жизнь началась много раньше – почти с рождения.
– Мой папа работал хирургом в больнице Склифосовского и многие его приятели были артисты, – вспоминает Юрий Борисович. – Особенно он дружил со Львом Наумовичем Свердлиным, блестящим актером, который бывал у нас в доме. И надо же было такому случиться, что родители долгое время не знали, какое имя мне дать. Мама хотела девочку, а когда родился мальчик, то сказала: «Называйте, как хотите». И папа долго подыскивал имя – до тех пор, пока в гости ни пришел Свердлин. Он подошел к кроватке и сказал: «А назови его как я хочу – Юрою. Может быть, тоже артистом станет».
– Он оказался прав…
– Да. Уже в школьные годы я понял, что моя жизнь немыслима без театра. На наши спектакли в ТЮМ мама приходила не раз. Она всегда радовалась моим актерским успехам, но историю про Свердлина рассказала только, когда я поступил в Щукинское училище. Вероятно, рассказывать ее раньше она просто боялась, чтобы не сглазить. Как бы там ни было, я стал артистом.
– Благодаря родителям?
– Конечно, отчасти это их заслуга. Благодаря им я с детства знал репертуар МХАТа, Театра Вахтангова, Малого театра, Моссовета и т.д. Но больше всего узнал о театре на занятиях в ТЮМе. Из зрительного зала актерская жизнь кажется сказкой. Но Евгения Васильевна предупреждала нас: будьте готовы к самому сложному. В театре вы один ничего не значите. Я был непослушным ребенком. У меня есть одна черта: если я чего-то решил, значит, оно будет. И я все дни напролет занимался театром. Мне безумно хотелось выходить на сцену. Понятно, что о школе я и думать не хотел, хотя двоек никогда не получал. Но удивительное дело: благодаря ТЮМу я начал читать. Именно в студии на Ленинских горах я впервые услышал имена Мандельштама, Цветаевой, Мариенгофа, Северянина. В школе этих поэтов мало кто знал. Поэтому на уроках литературы удивлялись моей начитанности.
Занятия в ТЮМе часто заканчивались к полуночи. Потом мы все вместе собирались и шли пешком. Иногда до Фрунзенской, иногда до Кропоткинской, а уж до Спортивной дойти – это святое дело было. Никто не садился на Ленинских горах в метро.
Мы должны были погулять вместе. Мы даже ездили провожать друг друга – настолько сплоченная была атмосфера. Вместе нам было очень комфортно.
– А поклонницы были?
– (смеется.) Как и у всех мальчишек. Хотя я не очень-то обращал на поклонниц внимание. Да и некогда было. Я ведь все время репетировал. Например, в водевиле «Дочь русского актера» я играл главную роль – 56-летнего человека. И это было очень сложно. А еще была роль в спектакле про Ленина «Ветер с Волги» (по стихам Евтушенко). Теперь я понимаю, что наш педагог Валентин Николаевич Петухов поставил его в лучших традициях Театра на Таганке. И вот в такой таганковской атмосфере начиналась жизнь многих будущих артистов.
– Как родители отнеслись к вашему новому увлечению?
– Очень отрицательно. Они думали, что театр – это баловство, а настоящий мужчина должен заниматься серьезными науками и на аккордеоне играть, чтобы не пропасть в жизни. И когда я стал ночи напролет репетировать пьесы, мама сказала, что пойдет в ТЮМ и устроит там скандал. А мне запретила даже думать о театре. Конечно, я стерпеть этого не мог и, уйдя на репетицию, не вернулся домой ночевать.
– Куда же вы пошли? Где ночевали?
– У меня была мысль идти на вокзал. Но я вспомнил, что в кабинете нашего педагога Евгении Васильевны Галкиной окно не закрывается. Поэтому забрался туда по карнизу и ночевал в ее кабинете. Так продолжалось несколько дней. А потом я вернулся домой, но и после этого родители ко мне не прислушались.
– Под влиянием театра вы постепенно менялись?
– Да, помню, что в ТЮМе я начал читать. Причем такую литературу, о которой и в школе мало кто слышал. Полюбил стихи Бунина и Твардовского, узнал об Ахматовой и Мандельштаме. Но главное, я узнал, где находится библиотека. Помню, как пришел туда и первое что сделал – украл книжку. Я иначе и не мог поступить, потому что еще сказывалось влияние улицы. Но позже я ее осторожно вернул в библиотеку.
– А первая роль запомнилась?
– Ну еще бы. В первый год обучения мы не играли, нам давали лишь вспомогательную работу. На сцене шла революционная пьеса, в которой под занавес герои застывали в виде скульптур. Я сидел в боковой ложе возле прожектора, и моя задача заключалась лишь в том, чтобы в конце спектакля перед прожектором поставить чахотку – небольшую сеточку, дающую синий свет. Я ужасно волновался, теребил эту сеточку и когда пришла очередь ее ставить, она просто выпала из рук. Я навсегда запомнил глаза артистов. С какой ненавистью они на меня смотрели!
– С тех пор, наверное, промашек в актерской практике не было…
– Были и еще какие. В спектакле «Король-олень», где блистала Наташа Гундарева, я должен был бежать из одной кулисы в другую со словами: «Конкурс начинается». Вы знаете, я так волновался, что когда вышел на сцену, прокричал что-то невразумительное… Зрители подумали, что у меня от природы проблемы с дикцией. При этом я удивлялся Наташиному спокойствию. Станиславский говорил, что лучший способ расслабиться – это физический труд. Поэтому на протяжении спектакля она стояла и вязала в кулисах, а когда наступал ее черед выходить на сцену, Наташа моментально перевоплощалась в свою героиню. Я даже не понимал, зачем ей вязание, ведь все и так блестяще получается.
– А главные роли вам удалось сыграть в ТЮМе?
– Со второго года обучения мы были уже заняты в спектаклях ТЮМа, и афиша версталась заранее. Помню, к 50-летию Октября мне доверили главную роль – писателя Николая Островского в драме Ю. Непринцева «Девятая симфония». Я долго к ней готовился, напрочь позабыв о занятиях в школе. Но это меня не спасло. Когда пришло время поступать в театральный вуз, я провалился на экзаменах, поэтому пошел в ПТУ.
– И о ТЮМе забыли…
– Боже упаси! Я решил не расставаться с ним и поставить спектакль «Над пропастью во ржи» по роману Сэлинджера. Сам написал сценарий, придумал экспликацию, а когда приступил к репетициям, меня забрали в армию…
– Чем запомнился ТЮМ? – переспрашивает актриса Театра им. Гоголя Ольга НАУМЕНКО. – Там я впервые влюбилась. Это был мальчик, который играл героев и все девчонки страдали за ним. Его звали Валерка Белякович, а он не отвечал мне взаимностью. Я рвала его фотографии, а когда появлялась надежда на дружбу, то вновь их склеивала. За моим чувством наблюдала наш мудрый педагог Евгения Васильевна Галкина. Она никогда не обрубала крылья. И хотя для любви это был ранний возраст, она старалась нас сдружить.
– А как вы попали в ТЮМ?
– Совершенно случайно. В отличие от многих ребят, я была не из театральной семьи. У нас все технари. И вот когда в восьмом классе я почувствовала, что страдаю всяческими комплексами, то пошла на танцы. Там я поняла, что есть девочки, которые меня затмевают, и от этого комплексов стало еще больше (смеется). Из танцевального кружка, понятно, я сбежала, но заболела театром. В том же Дворце пионеров был Театр юных москвичей. Я пошла записываться, но вдруг оказалось, что поступить туда сможет не каждый. Нужно пройти отборочные туры, как в настоящий театральный вуз. Поступающие читали стихи, пели, плясали…
И вот я стала готовить программу. Семья у нас была многодетная, поэтому родители не успевали мне помогать. Разучивала Есенина под строгим контролем своей старшей сестры. В общем, я поступила.
– Очевидно, вы пытались нащупать в себе актерский талант?
– Разумеется. И в этом мне помогала наш педагог Евгения Васильевна. Это мудрый человек, вторая мама, замечательная актриса…
– Чему самому главному она научила вас?
– Прежде всего, она учила не врать на сцене, а идти от собственных переживаний. Когда была трудная роль, она не раз повторяла: «Я могу вам показать, как нужно сыграть, но будет лучше, если вы сами найдете правильный образ». И мы готовы были бесконечно пропадать в ТЮМе, пока не придем к правильной трактовке. А роли были не из легких. Я играла и в «Дикой собаке динго», и в «Короле-олене», и в русских водевилях. В нас так верили, что к 10 классу я уже почувствовала себя абсолютно состоявшейся актрисой. И на вступительные экзамены в школу-студию МХАТ нарядилась как елка.
– И поступили…
– Нет, как раз наоборот. Ко мне отнеслись совершенно не так, как в ТЮМе. Даже толком слушать не стали. Я жутко расстроилась. И обливаясь слезами, поехала не домой, а к Евгении Васильевне. Она жила тогда в Пушкине. Это была удивительная встреча. Евгения Васильевна отложила все свои дела, и мы пошли на речку. Она много шутила и говорила, что в жизни еще и не такое придется пережить…
Актер Театра сатиры, педагог Щукинского училища Юрий НИФОНТОВ провел в ТЮМе семь лет – с 6 класса и до первых лет учебы в театральном вузе. Но его театральная жизнь началась много раньше – почти с рождения.
– Мой папа работал хирургом в больнице Склифосовского и многие его приятели были артисты, – вспоминает Юрий Борисович. – Особенно он дружил со Львом Наумовичем Свердлиным, блестящим актером, который бывал у нас в доме. И надо же было такому случиться, что родители долгое время не знали, какое имя мне дать. Мама хотела девочку, а когда родился мальчик, то сказала: «Называйте, как хотите». И папа долго подыскивал имя – до тех пор, пока в гости ни пришел Свердлин. Он подошел к кроватке и сказал: «А назови его как я хочу – Юрою. Может быть, тоже артистом станет».
– Он оказался прав…
– Да. Уже в школьные годы я понял, что моя жизнь немыслима без театра. На наши спектакли в ТЮМ мама приходила не раз. Она всегда радовалась моим актерским успехам, но историю про Свердлина рассказала только, когда я поступил в Щукинское училище. Вероятно, рассказывать ее раньше она просто боялась, чтобы не сглазить. Как бы там ни было, я стал артистом.
– Благодаря родителям?
– Конечно, отчасти это их заслуга. Благодаря им я с детства знал репертуар МХАТа, Театра Вахтангова, Малого театра, Моссовета и т.д. Но больше всего узнал о театре на занятиях в ТЮМе. Из зрительного зала актерская жизнь кажется сказкой. Но Евгения Васильевна предупреждала нас: будьте готовы к самому сложному. В театре вы один ничего не значите. Я был непослушным ребенком. У меня есть одна черта: если я чего-то решил, значит, оно будет. И я все дни напролет занимался театром. Мне безумно хотелось выходить на сцену. Понятно, что о школе я и думать не хотел, хотя двоек никогда не получал. Но удивительное дело: благодаря ТЮМу я начал читать. Именно в студии на Ленинских горах я впервые услышал имена Мандельштама, Цветаевой, Мариенгофа, Северянина. В школе этих поэтов мало кто знал. Поэтому на уроках литературы удивлялись моей начитанности.
Занятия в ТЮМе часто заканчивались к полуночи. Потом мы все вместе собирались и шли пешком. Иногда до Фрунзенской, иногда до Кропоткинской, а уж до Спортивной дойти – это святое дело было. Никто не садился на Ленинских горах в метро.
Мы должны были погулять вместе. Мы даже ездили провожать друг друга – настолько сплоченная была атмосфера. Вместе нам было очень комфортно.
– А поклонницы были?
– (смеется.) Как и у всех мальчишек. Хотя я не очень-то обращал на поклонниц внимание. Да и некогда было. Я ведь все время репетировал. Например, в водевиле «Дочь русского актера» я играл главную роль – 56-летнего человека. И это было очень сложно. А еще была роль в спектакле про Ленина «Ветер с Волги» (по стихам Евтушенко). Теперь я понимаю, что наш педагог Валентин Николаевич Петухов поставил его в лучших традициях Театра на Таганке. И вот в такой таганковской атмосфере начиналась жизнь многих будущих артистов.
«История Алоиса» Г. Майринка в Театре кукол имени С.В.Образцова
