Павел Грушко
«Поэзия в театре – слуга драматургии»
|
| С Марком Захаровым. |
Давным-давно, в далеком 1976 году, на сцене Ленкома (тогда – Театра им. Ленинского Комсомола) появился спектакль, который, прожив 18 лет, оставил за собой длинный-предлинный шлейф рассказов, альбом из двух дисков и даже художественный фильм. Автором пьесы-либретто – «Звезда и Смерть Хоакина Мурьеты» – был поэт и переводчик-испанист Павел Грушко. С музыкой Алексея Рыбникова эта первая рок-опера советской сцены открыла для будущих поколений абсолютно новый театральный жанр, а для Ленкома на долгие годы стала своеобразной «Чайкой». Свою пьесу, по просьбе Марка Захарова, Павел Грушко написал по мотивам переведённой им же драматической кантаты Пабло Неруды – «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты». История создания еще одной пьесы-либретто Павла Грушко до сих пор оставалась тайной.
– У меня есть одна черта, не очень хорошая, наверно: я обычно не читаю то, что читают все. Помните, как штудировали у нас толстые журналы? Я больше читал классиков и иностранную литературу. То, что все, - откладывал на потом. Но когда прочитал с некоторым опозданием «Мастера и Маргариту» в журнале «Москва»!.. Это был тепловой удар, и мне захотелось выразить любовь к Булгакову стихотворным прочтением для сцены его романа. Ведь незадолго до этого сенсационно пошёл «Хоакин Мурьета». Молодые Абдулов, Караченцов, Матюшина, Шанина, Алферова… У меня словно крылья выросли. Я понял, что могу, и принялся сочинять.
– Тогда у романа еще не было такого шлейфа, что нельзя ставить…
– Какое там! Я написал это еще то того, как появился спектакль на Таганке. Собирался, кстати, ставить мою версию в «Сатириконе» Константин Райкин, музыку должен был писать Эдуард Артемьев. Замечательный макет сделал Георгий Месхишвили. Мне аванс заплатили! Вывесили анонс: «Павел Грушко. «Было или не было…» (по мотивам романа Булгакова)».
– А что случилось потом?
– Ну, что случилось… Перестройка случилась.
– А «перестройке» что «Мастер и Маргарита» не нужны?
– Мы и сейчас, может быть, до конца не понимаем, что с нами происходило и происходит. Не вышло, в общем.
– Тут бы сразу и про мистику особую, булгаковскую вспомнить…
[%8159%]– Мне кажется, все эти разговоры о том, что Воланд накажет, нашептаны были нашими мускулистыми структурами. Лапша на уши. Я в это не верю. Пока, слава Богу, не стукнуло. Когда вышел «Хоакин» у меня на кухне перебывало много молодых и не молодых режиссеров. Борис Эйфман приезжал. Слух прошел, что у Грушко, дескать, есть пьеса в стихах по «Мастеру». Но… Наверное, для этого дела нужен был особый ленкомовский слух. Я ведь эту свою работу показывал Марку Захарову. Помнится, она ему понравилась, но он сказал, что, если он её поставит, то решат, будто он плохо относится к Любимову. Вы помните, Анна, какие гонения были на любимовского «Мастера». Услышим «призвук времени», о котором обмолвился Сергей Сергеевич Аверинцев в статье о Мандельштаме.
– Мне кажется, что ваше переложение может ставиться и без музыки…
– Я об этом порой как раз думаю. Я – поэт, поэзия – это отдельная страна. Стихи в театре – совершенно иное дело. Зритель не может сказать: как здорово, давайте еще раз вот это место на «бис» послушаем. Все должно катиться незаметно. Это совершенно особое письмо. Поэт в театре не должен играть мускулами. Стихи должен быть прозрачными, не заглушать музыку мысли. Я ведь ещё и переводчик, а переводчики как никто знают, как быть, отсутствуя, как быть прозрачными. Перечитайте работу Элиота «Поэзия и драма». Поэзия в театре – слуга драматургии. Но в этом особом виде письма я не виноват. Так получилось у поэта и переводчика, пришедшего в театр. Это мой перекресток. Я пишу пьесы стихами не потому, что мне хочется показать какой я поэт, для этого у меня есть мои книги стихов, а просто потому, что это для меня наиболее короткий и продуктивный путь. Рейнджеры в «Мурьете» поют:
Вот бутылка, вот стакан!
Пей и цыц! Пляши канкан!
Что расселся? Прочь, кретин!
А не то укоротим!
И никаких ремарок. Ремарки – в тексте. Постановочное решение извлекается из самого текста. Это и есть театр в стихах.
– Не обидно, что столько лет Ваше переложение «Мастера» пролежало на полке?
– Ничуть. К тому же, в Томском театре куклы и актёра его поставил Роман Виндерман. Это был феноменальный спектакль с массой находок.
– Считается, что «Мастер и Маргарита» – книга, которую надо читать. Не петь, не танцевать и не смотреть.
– Каждую книгу лучше бы читать, потому что каждый читатель – сам себе гениальный режиссер. Каждый ставит в своем воображении собственную версию. В зале ведь сидят люди разной культуры. Надо быть ясным, простым, но отнюдь не простоватым. И не считайте это заносчивостью с моей стороны, не подумайте, что я полагаю, будто я не хуже Булгакова. Это другой жанр. Вообще, в потоке культуры, все распадается, снова сходится, отклоняется вправо и влево. Сам роман Булгакова – синтез очень многих вещей. Я прочитал однажды, что, например, Голгофа отчасти списана с панорамы, которая была в Киеве. Мощным фоном в романе – «Фауст». Какие-то вещи, которые Булгаков изучал, связанные с магией, Мефистофелем, с Воландом. Он гениально синтезировал всё это. Да ещё совдеповская ситуация. Тонко подметил её американский славист Кевин Мосс, говоря о безличности упоминаемых а романе органов того времени: «пришли», «увидели», «спросили», «записали», «ушли», только не говорится, кто.
– Право правом, а критики съедят.
– Должны же и они чем-то питаться! Я решил написать, не мог не написать. Мне говорят: «А что бы сказал Булгаков?». А что бы Гоголь сказал, прочитав инсценировку Булгакова «Мертвые души»? Я называю свои работы операми без музыки, в том смысле, в каком латынь определяет это как произведение, изделие. Это не для оперетт или мюзиклов, - жанров тоже вполне самодостаточных. В них, в основном, говорят, а уж потом поют арии или зонги. Я эту «брехтовщину» недолюбливаю: когда идет спектакль, а потом что-то поется совершенно о другом.
– Вы шесть лет живете за океаном, в Бостоне, в Москве наездами. Какой российский «призвук времени» вы слышите?
– Будучи гражданином России, иногда страдаю. Не только «большое видится на расстоянии», малое – не меньше… Сейчас все можно, но нужно ли все?.. Я в Бостоне написал пьесу в стихах «Снова на дне». Не для Америки. Действие происходит в доме для престарелых актеров провинциальных театров музкомедии, которые разыгрывают, в предложенном мною жанре, перипетии гениальной пьесы. Горьковская хозяйка ночлежки Василиса здесь – директор этого дома. И ещё я ввел один персонаж – Маргариту Ивановну. Это Русская Смерть. У Горького ведь пьеса зиждется на трёх смертях. Маргарита Ивановна обходит всех этих старичков и посильно сострадает им. А Василиса мечтает, чтобы они как можно быстрее все умерли, и она сдаст помещение банку или казино. Вот, Вы про призвук времени спросили? «Ревизская сказка» Шнитке слышится, орган где-то на фоне звучит, рядом балалаечка, заглушаемая попсой. Диссонанс. И голос прорывается, поющий русскую народную песню. Чисто-чисто так…
– Тогда у романа еще не было такого шлейфа, что нельзя ставить…
– Какое там! Я написал это еще то того, как появился спектакль на Таганке. Собирался, кстати, ставить мою версию в «Сатириконе» Константин Райкин, музыку должен был писать Эдуард Артемьев. Замечательный макет сделал Георгий Месхишвили. Мне аванс заплатили! Вывесили анонс: «Павел Грушко. «Было или не было…» (по мотивам романа Булгакова)».
– А что случилось потом?
– Ну, что случилось… Перестройка случилась.
– А «перестройке» что «Мастер и Маргарита» не нужны?
– Мы и сейчас, может быть, до конца не понимаем, что с нами происходило и происходит. Не вышло, в общем.
– Тут бы сразу и про мистику особую, булгаковскую вспомнить…
[%8159%]– Мне кажется, все эти разговоры о том, что Воланд накажет, нашептаны были нашими мускулистыми структурами. Лапша на уши. Я в это не верю. Пока, слава Богу, не стукнуло. Когда вышел «Хоакин» у меня на кухне перебывало много молодых и не молодых режиссеров. Борис Эйфман приезжал. Слух прошел, что у Грушко, дескать, есть пьеса в стихах по «Мастеру». Но… Наверное, для этого дела нужен был особый ленкомовский слух. Я ведь эту свою работу показывал Марку Захарову. Помнится, она ему понравилась, но он сказал, что, если он её поставит, то решат, будто он плохо относится к Любимову. Вы помните, Анна, какие гонения были на любимовского «Мастера». Услышим «призвук времени», о котором обмолвился Сергей Сергеевич Аверинцев в статье о Мандельштаме.
– Мне кажется, что ваше переложение может ставиться и без музыки…
– Я об этом порой как раз думаю. Я – поэт, поэзия – это отдельная страна. Стихи в театре – совершенно иное дело. Зритель не может сказать: как здорово, давайте еще раз вот это место на «бис» послушаем. Все должно катиться незаметно. Это совершенно особое письмо. Поэт в театре не должен играть мускулами. Стихи должен быть прозрачными, не заглушать музыку мысли. Я ведь ещё и переводчик, а переводчики как никто знают, как быть, отсутствуя, как быть прозрачными. Перечитайте работу Элиота «Поэзия и драма». Поэзия в театре – слуга драматургии. Но в этом особом виде письма я не виноват. Так получилось у поэта и переводчика, пришедшего в театр. Это мой перекресток. Я пишу пьесы стихами не потому, что мне хочется показать какой я поэт, для этого у меня есть мои книги стихов, а просто потому, что это для меня наиболее короткий и продуктивный путь. Рейнджеры в «Мурьете» поют:
Вот бутылка, вот стакан!
Пей и цыц! Пляши канкан!
Что расселся? Прочь, кретин!
А не то укоротим!
И никаких ремарок. Ремарки – в тексте. Постановочное решение извлекается из самого текста. Это и есть театр в стихах.
– Не обидно, что столько лет Ваше переложение «Мастера» пролежало на полке?
– Ничуть. К тому же, в Томском театре куклы и актёра его поставил Роман Виндерман. Это был феноменальный спектакль с массой находок.
– Считается, что «Мастер и Маргарита» – книга, которую надо читать. Не петь, не танцевать и не смотреть.
– Каждую книгу лучше бы читать, потому что каждый читатель – сам себе гениальный режиссер. Каждый ставит в своем воображении собственную версию. В зале ведь сидят люди разной культуры. Надо быть ясным, простым, но отнюдь не простоватым. И не считайте это заносчивостью с моей стороны, не подумайте, что я полагаю, будто я не хуже Булгакова. Это другой жанр. Вообще, в потоке культуры, все распадается, снова сходится, отклоняется вправо и влево. Сам роман Булгакова – синтез очень многих вещей. Я прочитал однажды, что, например, Голгофа отчасти списана с панорамы, которая была в Киеве. Мощным фоном в романе – «Фауст». Какие-то вещи, которые Булгаков изучал, связанные с магией, Мефистофелем, с Воландом. Он гениально синтезировал всё это. Да ещё совдеповская ситуация. Тонко подметил её американский славист Кевин Мосс, говоря о безличности упоминаемых а романе органов того времени: «пришли», «увидели», «спросили», «записали», «ушли», только не говорится, кто.
– Право правом, а критики съедят.
– Должны же и они чем-то питаться! Я решил написать, не мог не написать. Мне говорят: «А что бы сказал Булгаков?». А что бы Гоголь сказал, прочитав инсценировку Булгакова «Мертвые души»? Я называю свои работы операми без музыки, в том смысле, в каком латынь определяет это как произведение, изделие. Это не для оперетт или мюзиклов, - жанров тоже вполне самодостаточных. В них, в основном, говорят, а уж потом поют арии или зонги. Я эту «брехтовщину» недолюбливаю: когда идет спектакль, а потом что-то поется совершенно о другом.
– Вы шесть лет живете за океаном, в Бостоне, в Москве наездами. Какой российский «призвук времени» вы слышите?
– Будучи гражданином России, иногда страдаю. Не только «большое видится на расстоянии», малое – не меньше… Сейчас все можно, но нужно ли все?.. Я в Бостоне написал пьесу в стихах «Снова на дне». Не для Америки. Действие происходит в доме для престарелых актеров провинциальных театров музкомедии, которые разыгрывают, в предложенном мною жанре, перипетии гениальной пьесы. Горьковская хозяйка ночлежки Василиса здесь – директор этого дома. И ещё я ввел один персонаж – Маргариту Ивановну. Это Русская Смерть. У Горького ведь пьеса зиждется на трёх смертях. Маргарита Ивановна обходит всех этих старичков и посильно сострадает им. А Василиса мечтает, чтобы они как можно быстрее все умерли, и она сдаст помещение банку или казино. Вот, Вы про призвук времени спросили? «Ревизская сказка» Шнитке слышится, орган где-то на фоне звучит, рядом балалаечка, заглушаемая попсой. Диссонанс. И голос прорывается, поющий русскую народную песню. Чисто-чисто так…
